Книга Запретный плод, страница 131 – Юлия Лавряшина

Отчетливо представилось, как она придет домой, наденет красивое платье и туфли, пройдется по пустой квартире, в которой, кроме нее, даже кошки нет. Ни дать ни взять – Надя из «Иронии судьбы». Только темноволосая… У той, правда, мама была рядом, чтобы разбавлять голосом тишину, которая с годами пугает все больше.

Ольга включила телефон и, пока не пробился Макс, быстро набрала номер матери:

— Привет. Вы дома? Я сейчас приеду.

Когда она так огорошивала, мама обычно хваталась за сердце: «Что-то случилось?!» Поэтому Ольга сразу успокоила:

— Ничего не случилось. Просто соскучилась. Думаешь, я не способна на это?

«С весны у них не появлялась, – упрекнула она себя, сбегая вниз. – А Макс уехал, сразу помчалась к родителям раны зализывать».

Спрятавшись под зонтом, добежала до «Чеховской», нырнула в метро. До Чертаново ехать и ехать, без всякой связи с миром. Можно больше не выключать телефон, все равно Макс не дозвонится. Ей повезло, сразу удалось сесть. Как бывало раньше, уткнуться в книгу. Но вместо того, что было написано там, проговаривала про себя: «Нужно снова начать тренироваться… Позвонить Владе на радио, может, что есть для меня? Начну копить на лето, в Италию хочу!»

Но сквозь эти разумные мысли пробивалось жалобное: «Зачем? Зачем? Если даже я стану старой и толстой, кому какое дело до этого? Пашка все равно только звонит… Родители меня всякой любить будут. Возьму на себя роли комических старух… Кто-то же должен их играть».

Ей захотелось зажмуриться: «Лиши меня надежды, Господи! Это ведь преступная надежда. Сделай так, чтобы я даже не допускала мысли о том, что он может вернуться. Он ведь и не уходил от меня. Не ушел бы, если б я сама не отправила его восвояси… Но я же знаю, что не позволю себе ни растолстеть, ни опуститься только потому, что буду ждать его. Даже сейчас жду: выхватываю взглядом лица парней, входящих в вагон».

Один из них посмотрел на нее внимательнее остальных. Блондин, волосы чуть вьются, нос небольшой картошечкой – пастушок да и только! Ольга отвернулась.

…Домой возвращалась, бережно баюкая новую боль: какие же родители маленькие стали! Как они хватались за нее, будто нищие, умоляющие о куске хлеба… А они ведь вместе. Как же ее согнет со временем одиночество, прибьет к земле… Хотелось заорать во весь голос: «Зачем я отпустила его?! Что я – мать Тереза, чтобы жалеть чужих детей? Катя его оттолкнула, упрекнула в болезни ребенка, до стерилизации довела, подумать страшно… Макс не бросал сына, его мать осиротила. В чем же мне себя упрекать? Не в чем. Но я уже прожила такой громадный кусок жизни, что не имею права отбирать крошки у тех, кто только начинает жить. У Илюши, у Кати этой… У Макса. Пусть живет!»

Утром на репетицию явилась оживленной и свежей. Никакого траура, даром, что ночью пододеяльник зубами рвала… Но кто это знает? Зато о том, что у нее молодой любовник, уже всем известно, пусть пошипят вслед, покапают ядом, а то еще захлебнутся ненароком от избытка.

Не первый раз эту пятиминутку ненависти по Оруэллу устраивала, каждая репетиция начиналась теперь именно с этого. С того дня, как они с Максом побывали у Евгении Викторовны в гостях. Молчать Ольга ее не просила, сознательно ведь смотрины устроила. Даже благодарна была завлиту за то, что она, судя по реакции баб, расписала Макса, используя сплошь превосходные степени.