Книга Запретный плод, страница 130 – Юлия Лавряшина

— Ты не представляешь, какая здесь красота! Эти горы… Они синие. Нет! Они разноцветные. С самолета этого не разглядишь.

Она заставила себя откликнуться сухо:

— Ты не должен больше делиться со мной всем, что видишь.

— Но я не могу! – вдруг закричал он так громко, что ей пришлось отставить трубку.

Пара, занимавшая соседний диван, оглянулась. Вполне традиционная пара, отметила Ольга. Ей двадцать, ему пятьдесят. Чудовищно. Эта девочка останется фригидной на всю жизнь, тошнить ведь от секса будет, от одного запаха мужчины… Никакие деньги этого не окупят. Жаль, она еще не понимает этого.

— Я не могу не рассказывать тебе всего, что со мной происходит. Я так привык к этому!

— У нас не было времени на привычку…

— На хорошую привычку много времени не надо.

— Макс, мы ведь обо всем договорились.

— Что это за музыка? Где ты? – спросил он требовательно.

Ей даже стало смешно:

— Ты ревнуешь? Я в одной кафешке в центре. Ничего особенного, греюсь. Я ведь теперь пешком хожу.

Он сразу поутих:

— Спасибо тебе.

— Как она себя ведет?

— Вполне прилично. Слушается меня.

Ольга спрятала улыбку за согнутой рукой:

— У меня такое чувство, будто я отдала тебе собаку. Душа за нее болит.

— Я не издеваюсь над ней. Еду не больше ста двадцати.

— Где ты ночевал?

Она сразу же пожалела, что спросила об этом. Малейшее проявление заботы – и лед отторжения тает сам собой. Разве ей хочется, чтобы он растаял?

«Хочу этого, конечно же хочу, – застонала душа. – Но я ведь уже все выяснила для себя… В юности – отвоевала бы его, забрала себе. Чужой ребенок – чужая боль. Сейчас – сама погнала к сыну. Вот что делают годы…»

Улыбаясь в пространство, выслушала его рассказ о придорожной гостинице, о соседях-дальнобойщиках, нарисовавших Максу карту более точную, чем он купил – на магазинной не были указаны посты ДПС.

— Когда ты будешь дома? Завтра?

Он отозвался не сразу:

— Дома я буду, когда вернусь в Переделкино. В Кемерово у меня больше нет дома. И семьи нет, понимаешь? Я еду туда только ради сына.

— Ребенок – это и есть семья. Для меня – так.

— То есть мы для тебя семьей стать не могли?

— Только если б я усыновила тебя. А ты меня уматерил.

Шутка вышла оскорбительной, Макс обиделся. Хотя для нее это звучало куда обиднее. Но самим произнесенное никогда не ранит. Через досаду на себя порадовалась: пусть затаит обиду, постепенно она потеснит любовь. Холодный душ на борьбу с хмелем их любви…

— У меня кофе остывает, – добавила она льда. – Извини. Если ничего не случится, больше не звони.

— Нужно, чтобы я в кювет улетел? Тогда ты соизволишь со мной поговорить?

— Чего ты добиваешься? – Теперь Ольга действительно разозлилась. – Зачем закидывать отдельные ниточки, если мы уже перерубили канат?

— Разве уже?

— Ты издеваешься?!

На нее опять стали оглядываться. Она отключила трубку, ничего больше не добавив. Максу потребовалось секунд двадцать, чтобы дозвониться снова. Ей – секунды три, чтобы отключить телефон вообще. Кто еще мог ей позвонить? Сегодня она не занята в спектакле – значит ничего срочного быть не может.

Уже не хотелось ни есть, ни пить. Ольгу вдруг потрясло ощущение полной бессмысленности ее существования. Для чего ей это новое платье, которое прижимается к боку, упакованное в красивый пакет? Зачем тратить деньги на кофе? Да и сами деньги – нужны ли они? Голову сдавило так, что невозможно оказалось припомнить, как ею оправдывалась необходимость всего этого в той жизни, что была до Макса. Будто бы тогда она ходила на тренировки, уходила с головой в новые роли, хваталась за предложения рекламщиков, даже просто читала – все ради того, чтобы, когда появится Макс, показаться ему подтянутой, молодой, яркой, глубокой… Это было не так, конечно, ей самой хотелось быть такой, но ради чего?