Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 102 – Камелия Найт

— Правда, — говорю я в двадцатый раз.

— А я теперь чья?

Вопрос ставит меня в тупик крепче любых книг.

— Своя, — говорю я наконец. — Ты, Мила, теперь своя собственная. А жить будешь у меня, если захочешь, потому что тебе двенадцать и одной жить рано.

Она думает над этим долго, глядя в окно возка.

— А работать что? — спрашивает.

— Считать. — Я усмехаюсь. — Раз уж ты ко мне прибилась, деваться некуда. Буду тебя учить цифрам. У тебя должно выйти: ты в темноте по одному засову дверь узнавала, а это, знаешь ли, тоже счёт.

В столицу мы возвращаемся на десятый день.

Мессир Атрел собирает всё, что собрано, в одну гору бумаг, и гора эта такая, что в канцелярии для неё освобождают отдельную комнату. Книги Скейна с Медных Трактов. Векселя Кальбеков. Обе книги Обители. Показания двадцати двух женщин. Записка королевского лекаря о двадцати трёх телах. Показания мэтра Фенна, что тот даёт четвёртый день подряд, ровно и скучно, будто читает опись, и от этого чтения писцы меняются каждые два часа.

А поверх всего лежит подписанное под кандалами отречение с бурым следом поперёк подписи.

— Довольно ли этого, мессир? — спрашиваю я.

— На дюжину домов, — говорит Атрел. — И половина этих домов из тех, куда я год назад не сунулся бы и с королевским предписанием. — Он глядит на гору бумаг. — Его величество назначил суд на понедельник. Не дознание, госпожа Хартвуд. Суд. Скейн, настоятельница, Ортвин, Кальбек, чиновник аптеки и деверь госпожи Ольм — все разом, одним делом, при короле.

— А я?

— А вы будете говорить первой. — Он смотрит на меня. — И, госпожа Хартвуд, послушайте старика. В понедельник в том зале будет столько знатных людей, сколько не собиралось лет двадцать. Половина придёт смотреть, как падает Скейн. Вторая половина придёт смотреть, много ли вы знаете про них самих.

Я гляжу на гору бумаг, что мы с ним собирали год.

— Тем лучше, мессир, — говорю я. — Пусть смотрят все. Мне как раз нужен полный зал.

В понедельник зал и вправду полон.

Скамьи заняты до последнего места, и по проходам стоят те, кому места не хватило. Лорды, чиновники, купеческие старшины, стряпчие. Я вижу знакомые лица: Лемке в третьем ряду, Тмарик рядом с ним, оба в лучшем платье. Барон Кейд у самой стены — на меня он не глядит и от соседей держится подальше.

Обвиняемых вводят вместе. Скейн первым, за ним Ортвин, Кальбек, чиновник казённой аптеки, деверь госпожи Ольм и матушка Агнесса. Их сажают в один ряд, и, глядя на этот ряд, я думаю о другом: о том, что год назад все они сидели по разным углам королевства и каждый считал себя порядочным человеком.

Скейн держится прямо. Горло у него до сих пор в тёмных пятнах, и от того, что он в тюремном сером, а не в своём дорогом, он стал не меньше, а суше и жёстче.

Входит король, и все встают.

Он садится тяжело, оглядывает зал, потом ряд обвиняемых. И говорит писцам, не поворачивая головы:

— Пишите всё. От первого слова. Я хочу, чтобы через сто лет это читали.

Первой вызывают меня.

Я выхожу к барьеру и рассказываю по порядку, ровно, как выкладывала бы приход и расход. Про то, как меня привезли в Обитель живой и здоровой и в тот же день внесли вклад на помин моей души. Про отца и отвар. Про Кресса в запертой каморке и Северину в запертой камере. Про подложный королевский вызов и нижнюю залу, где стоял стол с двенадцатью стрелами. Про чёрную книжицу, векселя Кальбеков и тридцать совпадений за три года. Про боковую дверь и извёстку.