Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 101 – Камелия Найт

Атрел оборачивается ко мне, и я вижу, что он, тридцать лет ловивший лжецов, за эти два дня постарел на пять.

— Госпожа Хартвуд, — говорит он. — Я служу короне с юности. Я видел разбойников, я видел людей, что резали за кошелёк, я видел лордов, что травили родню. Такого не видел.

— И не увидели бы, мессир, — говорю я. — Тут ведь не резали и не травили сгоряча. Тут просто вели дело. Помесячно, с приходом и расходом, с заступом и извёсткой в отдельной строке. Разница между разбойником и этим домом та же, что между вором и купцом. Вор берёт с риском. А купец берёт по книге и спит спокойно.

Агнессу приводят на двор, потому что мессир Атрел хочет, чтобы она видела.

Её ведут мимо длинного ряда под холстиной, и она идёт ровно, глядя перед собой, и не отворачивается. Останавливается там, где ей велят. Складывает руки.

— Двадцать три, — говорит Атрел. — Вы объясните это перед королём. Пока объясните мне.

— Что вам объяснить, мессир? — Голос у неё спокойный. — Это обитель. Сюда свозят больных, старых и умом скорбных. Они умирают. Их хоронят в освящённой земле, под полом, как хоронили в старину. Я за сорок лет не похоронила ни одной некрещёной.

— Ни одна из двадцати трёх не внесена в церковные книги как умершая.

— Так родне же неприятно, мессир, — говорит Агнесса, и я не сразу верю своим ушам. — Родня платит за постой и за попечение о душе. Пока душа значится живой, родня платит. Вы полагаете, кому-то из них хотелось бумаги? Они, мессир, потому сюда и везли, чтоб бумаг не было.

Атрел смотрит на неё долго.

— Вы сейчас, — говорит он наконец, — при королевском дознавателе, над двадцатью тремя телами, объяснили мне, что не вписывали смерти в книги ради удобства плательщиков.

— Я объяснила, как оно было, — соглашается Агнесса. — Врать мне поздно, мессир, мне седьмой десяток. Я тут служила. Ставила это дело не я, и держалось оно не на мне. Спросите у лорда Скейна, у его конторы, у тех господ, что привозили сюда своих жён да невесток и подписывали у нотариуса бумаги. Спросите у деверя госпожи Ольм, отчего он третий год платит за женщину, которой у себя в доме не держит. Меня повесьте, мне что. А их вы спросите.

И вот тут она наконец поворачивает голову ко мне.

— Ты ведь этого и хотела, дитя? — спрашивает она без злобы, буднично. — Чтоб не одну меня.

— Не одну, матушка, — говорю я. — Всех. И вас в том числе.

Она кивает, будто мы сговорились о цене, и её уводят.

К концу недели Обитель Скорбной Девы перестаёт существовать.

Двадцать две живые вывезены до единой. Тех, у кого нашлась родня, готовая принять, развезли по домам приставы, и я не завидую той родне: с ними теперь будет говорить мессир Атрел. Остальных двенадцать я забираю с собой, потому что оставить их некому.

Их размещают в столице, в том доме, где корона держит свидетелей, и Фенн — по приказу Атрела и, кажется, впервые в жизни по доброй воле — ходит по комнатам и смотрит, кого чем отпаивать. Мамашу Сольвейг он осматривает дольше всех и после говорит мне, что тут не поможет: то, что вымыто из головы годами, обратно не наливают.

Мила едет со мной в возке, закутанная в два плаща, и первые два дня почти не говорит. На третий начинает спрашивать — сперва шёпотом, потом громче. Куда мы едем. Правда ли, что матушку взяли. Правда ли, что она больше не вернётся.