Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 99 – Камелия Найт

Вторая говорит хуже: сбивается, начинает и бросает, и наконец выговаривает, что она Иветта, а фамилию не помнит, потому что тут по фамилиям не зовут. Третья не говорит вовсе, только кивает или качает головой, и писец записывает с чужих слов. Четвёртая, молодая совсем, лет двадцати, спрашивает у пристава, правда ли, что можно домой, и, услышав «правда», начинает смеяться, и смеётся долго, пока её не уводят к огню.

Из тёплых комнат сводят и Сольвейг.

Её ведут под руки, потому что сама она идёт плохо. Волосы чистые, расчёсанные, платье доброе — за ней ходили лучше, чем за иной госпожой. Она садится, куда посадят, и качается взад-вперёд, и тянет своё, без слов, по кругу. Писец глядит на неё, потом на Орма, и Орм говорит тихо:

— Пиши: имени не назвала.

— Сольвейг, — говорю я от стены. — Мамаша Сольвейг. Так её звали здесь. Она пела ночами, а через отдушину было слышно этажом ниже. Больше я о ней ничего не знаю.

Писец записывает.

Я стою у стены и досчитываю до двадцати двух, и мне нечем закончить этот счёт. Год назад я лежала в нижней келье и складывала: восемь дверей, дюжина гостий, помесячно, плюс разовые жертвы, — и выходило, что заведение приносит больше, чем наша лавка в добрый ярмарочный месяц. Я тогда гордилась этим счётом.

А теперь они сидят передо мной вдоль стены, все двадцать два моих числа, и у каждого есть имя, и деверь, и подписанная у нотариуса бумага.

Вторую книгу находят под утро.

Не в тайнике, не под половицей. В ризнице, в ларце с церковной утварью, куда никакой пристав по своей воле не полезет. Бенеда сама показывает, где, и стоит рядом, сложив руки, пока Орм ломает замок.

Я читаю её при свечах, за длинным столом, в той самой трапезной, где меня когда-то встречали белой скатертью и серебром.

Всё там. Приход помесячно, от дома Скейна, теми самыми суммами, что стоят в его расходной. Отдельно — разовые вклады, с пометой, за кого. Вот вклад за Марту Ольм от её деверя. Вот за Иветту. А вот, в самом низу страницы за прошлую весну, знакомая мне сумма, ровно та, за которую можно продать дом «Хартвуд и дочь», если спускать его наспех, за полцены.

«На помин души благодетеля Ансельма Хартвуда».

Я сижу над этой строкой долго.

Год назад я услышала её через отдушину и не поверила ушам. Потом полгода носила её в голове как самую страшную свою цифру. Потом предъявила королю. А теперь она лежит передо мной, написанная ровным старушечьим почерком, между вкладом за Иветту и расходом на дрова.

Восемнадцать раз за четыре года стоит помета «скорое попечение». Против каждой — сумма и число. Против шестнадцати — имя.

— Мессир Орм, — говорю я, не поднимая головы. — Позовите сюда матушку.

Агнессу приводят. Она садится напротив, ровная, спокойная, руки на столе.

— Восемнадцать, — говорю я и разворачиваю к ней книгу. — За четыре года. У шестнадцати есть имена. У двух нет, там только суммы. Кто эти двое, матушка?

Она глядит на страницу и молчит.

— Хорошо, зайдём с другой стороны. — Я перелистываю назад. — За четыре года у вас приняли сто девять душ. Сейчас в доме двадцать две. Восемнадцать значатся под «скорым попечением». Куда делись остальные шестьдесят девять?

— Разошлись, — говорит Агнесса. — Кого родня забрала, кого Бог.

— В книге нет ни одной записи о том, что кого-то забрали. — Я закрываю книгу. — Зато есть расход на заступ и на извёстку. Помесячный, матушка. Круглый год, при любой погоде. На дом в двадцать душ это много.