Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 98 – Камелия Найт

— В четверг, — повторяю я.

Нынче вторник.

Я иду к дверям, и Дамиан от стены — за мной, и Орм, и двое приставов с фонарями, и на ходу я слышу, как за моей спиной Агнесса говорит ровным, спокойным, приторным своим голосом:

— Ключи у Бенеды. Только вы поспешите, господа. Внизу сыро, а девочка и вправду была слабая.

Вниз ведут долго. Лестница, поворот, ещё лестница, и с каждым пролётом воздух холоднее и гуще: мокрый камень, плесень, кислое из погребов. Я иду первой, потому что дорогу знаю лучше приставов. Год прошёл, а ноги помнят каждую ступень.

Бенеда семенит рядом с фонарём и вязкой ключей, и по тому, как она их перебирает, я вижу — руки трясутся.

— Третья от лестницы, — говорит она. — Вот эта.

Дверь как дверь. Дубовая, засов снаружи. Восемь таких по одной стене, я их считала когда-то, лёжа на сыром тюфяке и подсчитывая, сколько приносит это заведение за месяц.

Орм отодвигает засов.

Внутри темно и пусто настолько, что первое мгновение мне кажется — опоздали. Потом фонарь выхватывает угол, и я вижу серое, сбившееся в комок у самой стены, между топчаном и ведром.

— Мила, — говорю я.

Комок не двигается.

Я опускаюсь на колени прямо на мокрый пол и трогаю её за плечо, и она наконец шевелится и поворачивает лицо к свету. Худая до прозрачности, губы серые, под глазами тени. Смотрит на меня и не узнаёт.

— Мила, это я. Талия. Купеческая дочь, которой ты хлеб носила. Помнишь?

Она молчит и глядит, и в глазах у неё то самое, что я видела наверху у Сольвейг, и от этого у меня всё обрывается. Потом её взгляд делается осмысленнее, и губы начинают дрожать.

— Ты, — выговаривает она. — Ты вернулась.

— Вернулась. — Голос у меня садится. — Я же обещала.

— Ты обещала, — повторяет она, и вот тут её прорывает.

Она плачет молча, страшно, как плачут те, кого отучили плакать в голос: только трясётся, и слёзы идут, и ни звука. Я подхватываю её и поднимаю — она ничего не весит, вот совсем ничего, — и она цепляется за меня руками в цыпках, и я несу её вверх по лестнице, и Орм светит впереди, а Дамиан идёт следом и молчит.

Наверху я сажаю её к огню в трапезной, кутаю в чей-то плащ и велю принести горячего. Мила пьёт, обхватив кружку обеими руками, точно так же, как пил когда-то Юст, и меня от этого сходства ведёт.

— Тут дважды не носят, — шепчет она вдруг, глядя в кружку.

— Носят, — говорю я. — Теперь носят. Проси сколько хочешь.

Остальных выводят к вечеру.

Двадцать две души. Четырнадцать сверху, из тёплых комнат, и восемь снизу, из нижних. Их сажают в трапезной вдоль стен, дают горячего, и писец Атрела садится с краю стола, чтобы записывать.

Я стою у стены и смотрю, как они входят, и считаю, потому что не считать не умею.

Первой заводят вдову суконщика через два ряда от нашей лавки — ту самую, что «поехала поправить душу» вскоре после тётки Гвен. Я узнаю её не сразу: она поседела вся. Она садится, аккуратно расправляет на коленях застиранный подол и говорит писцу ровным голосом, что зовут её Марта Ольм, что привёз её сюда деверь, что за постой платит он же и что она здесь третий год.

— Дом я оставила деверю, — добавляет она, будто это тоже надо записать. — Он у нотариуса бумагу привозил, я подписала. Мне сказали, тогда домой отпустят.

Писец скрипит пером.