Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 105 – Камелия Найт

Весь зал поворачивается ко мне.

Я стою у барьера, и в подкладке у меня по-прежнему лежит письмо со знаком, и рука, отдавшая своё тепло, мёрзнет даже здесь, в жаркой палате.

— Двух вещей, ваше величество, — говорю я. — И обе не про деньги.

Весь зал ждёт, что я попрошу денег.

Я вижу это по лицам. Купеческая дочь, год воевавшая с первым домом юга, получила слово от короля при полном собрании — сейчас она назовёт сумму. Лорды на скамьях прикидывают, во сколько я себя оценю. Кто-то уже прячет усмешку.

— Первое, ваше величество. — Голос держу ровным, потому что зал большой, а сказать надо так, чтобы дошло до последней скамьи. — Обители вы велели взять под дознание, и это верно. Но дознание кончится, а женщины останутся. Те двадцать две, что мы вывезли, и те, что найдутся в других домах. У кого-то отняли имя, у кого-то дом, у кого-то и то и другое. Госпожа Ольм подписала бумагу, по которой её деверь три года владеет её домом. Бумага у нотариуса, всё по закону. По закону дом теперь его.

— И чего вы просите?

— Чтобы такие бумаги считались недействительными, ваше величество. Все. Подпись, взятая у запертого человека за обещание воли, — не подпись. Это то же, что подпись Дамиана под кандалами, которую мессир Атрел приобщил к делу как улику, а не как договор. Пусть корона объявит: всё, что отписано из обители под неволей, возвращается тому, кто отписал. Дома, наследства, опеки. — Я обвожу глазами скамьи. — Здесь, в этом зале, сидят и те, кому это невыгодно. Я знаю. Оттого и прошу вслух, при всех, чтобы после нельзя было тихо замять.

По залу проходит движение. Кое-кто из лордов перестаёт усмехаться.

— Дозвольте, ваше величество. — С одной из передних скамей поднимается лорд, немолодой, в дорогом, и я вижу по лицу, что говорить он собрался не из жалости к вдовам. — Просьба девицы благородна, спору нет. Но помыслите о последствиях. Ежели всякую бумагу, подписанную в обители, объявить недействительной, что станется с добросовестными покупателями? Иной купил дом честно, у нотариуса, не зная, откуда он взялся. Разорите невинных.

— Невинных, — повторяю я. Он не ждал, что ему ответят, и умолкает. — Сударь, я год читаю чужие книги и научилась узнавать, где кончается «не знал» и начинается «не хотел знать». Человек, что купил у деверя дом его невестки за полцены, покуда невестка сидит живая за глухой стеной, знал. Полцены — это и есть цена молчания. За честный дом платят полную. — Я оглядываю скамью. — А кто и вправду купил не ведая, тому корона возместит из имущества виновных. Из того самого, что нынче отходит в казну. Невинный не потеряет ни гроша, сударь. Потеряет тот, кто платил полцены и знал за что.

Лорд садится. Он смотрит на меня так, как весь этот год на меня смотрели те, кому я перекрывала кислород: с той особой неподвижной злостью, что дороже любой похвалы. Я запоминаю его лицо. Кажется, у нас с ним ещё будет о чём поговорить, когда мессир Атрел доберётся до нижних строк.

Король наблюдает за этим, не вмешиваясь, и я понимаю: он нарочно дал лорду встать. Он смотрел, устою ли. Устояла.

Король молчит, глядя на меня, потом коротко кивает писцу.

— Пишите. Всякая передача имущества, совершённая лицом, содержавшимся в обители против воли, ничтожна и подлежит возврату. Дознание мессира Атрела проверит каждую. — Он поворачивается ко мне. — Это дорого мне обойдётся, девица. Половина зала теперь ваши враги.