Книга Сто жизней Сузуки Хаято 2, страница 64 – Мария Дубинина, Сора Наумова

И он закричал.

Крик лился из него, пока не превратился в хрип, пока не начал выворачивать наизнанку. Хмурый осенний лес принял его без остатка, впитал в мшистые стволы, вобрал в холодную землю, растворил в своей тишине. Ишинори оглох и ослеп, лесной сор впился ему в колени и ладони и ловил крупные капли, теплым дождем полившиеся из широко распахнутых глаз. Дыра, образовавшаяся в груди, истекала кровью, болью и черным дымом. Ишинори уже не кричал, но вопли продолжали раздаваться в его голове, многоголосые, отчаянные. Сколько бы он ни зажимал уши, их было не заглушить, потому что Ишинори знал – их не существует здесь и сейчас, они догнали его много жизней и смертей спустя. Докричались до спящей памяти и обрушились, как тот камнепад в ущелье. Только раны на теле не причиняли таких страданий, как раны в душе. Ишинори умывался слезами – кровью своей души, и мечтал только о том, чтобы умереть.

В свой сто первый раз…

Хаято снова почувствовал это – необъяснимую тревогу, которая тянула куда-то прочь от домов. Разговор с Саякой оставил его в полном недоумении, потому что образ счастливой матери троих мальчишек никак не вязался с несчастной женщиной, много лет не способной подарить любимому мужу дитя. И пусть ей все же удалось, не без помощи снадобий Ишинори, забеременеть, ребенку не могло быть больше пяти-шести лет, уж никак не шестнадцать. Еще одна нестыковка, еще одна изменившаяся деталь, вроде ни на что не влияющая, но сам факт Хаято беспокоил. И как только он отошел от соседского дома и обменялся парой слов со знакомыми старушками, в груди болезненно заныло. В этот раз Хаято долго не размышлял о причинах – знал, что дело в Ишинори.

— Да чтоб тебя, – пробормотал он, оглядываясь. Деревня была небольшой, пойти Ишинори некуда, кроме как домой, но Хаято отчего-то не сомневался, что его там нет. – Куда тебя понесло?

Разумеется, ответа не предполагалось, но тем не менее он нашелся. Не медля больше ни секунды, Хаято сначала пошел, а потом и вовсе побежал к лесной опушке. Каваками одним боком подступала к горе, а с двух других была окружена лесом, будто пряталась в уютном гнезде, защищенная почти со всех сторон. Впрочем, конкретно сейчас Хаято ощущал вовсе не безопасность. Он пронесся мимо крайних домов и замер. Лес вызывал в нем еще не страх, но уже смутное беспокойство, и если большую часть года он весело зеленел и пах свежестью и влажной землей, то под конец каннадзуки был похож на тесный строй мертвецов, ощетинившихся голыми сучьями, как костьми. Он неприветливо смотрел на человека сверху вниз, угрожающе поскрипывая и потрескивая. Лес был домом существ, с которыми лучше не встречаться лишний раз, и Хаято снова забыл, что он не ребенок, ищущий в ночной чаще товарища, а ученик оммёдзи. Вспомнил, когда до ушей донесся отголосок истошного вопля. Это мог быть птичий крик или обманка голодного ёкая, но едва Хаято его услышал, как его словно толкнули в спину, – и граница была пройдена.

Лес не пытался остановить, наоборот, будто нарочно клал под ноги самые удобные тропки, уводил туда, где деревья были выше, а щетинистые ветки вечнозеленых сосен встречались чаще лишенных листвы сучьев. Там, возле старого дуба, Хаято и увидел Ишинори.