Книга Завет Влюбленных, страница 96 – Софья Хейдекраут

— Я найду способ уничтожить тебя! Не сомневайся, — бросает она, как клятву, надеясь, что он поверит.

— А ведь я показывал тебе, как хорошо мы могли бы проводить время, если бы подружились, если бы ты дала мне шанс, — он произносит это с таким искренним сожалением, что на долю секунды Иветт почти верит ему.

— Ложь! — почти кричит Иветт, захлёбываясь от гнева. — Ты разрушаешь всех, кто тебя окружает, Иварт, ты губишь их, делаешь несчастными, питаешься их страданиями! Ты — проклятие этого мира.

Иветт бьёт по больному, попадает в цель, и он сжимает кулаки так, что белеют костяшки, сдерживая внутреннего зверя; глаза его чернеют яростью, выдавая боль, которую он так тщательно скрывает. Она задела его. И это — единственная её победа на сегодня.

Ему до зуда в костяшках хочется её придушить. Задушить, придавить к стене так, чтобы раскрошился и мрамор, и её кости, чтобы она превратилась в пыль. Выпустить стрелу, смазанную ядом, и пусть мучительно умирает, пусть её ненаглядный видит, как из неё медленно утекает жизнь, капля за каплей. Вот только не может: рука не поднимается, парализованная чужой волей. Это было бы так легко — убить её за дерзость, за непокорность. Но ему хочется показать, доказать себе и ей, что он может быть милосердным, что в нём ещё осталось что-то человеческое. Или, скорее, продемонстрировать свою власть над собой, над тёмными желаниями.

Она разворачивается и поспешно уходит, как от чумы, оставляя его наедине с яростью.

— Если бы мне однажды сказали, что великий лорд Хаоса, сам Иварт, не убил кого-то за дерзость, я бы посмеялась над этим шутом, — послышался голос Нигмы позади, точно укол ядовитой иглы. — Ты умеешь удивлять.

Иварт раздражённо вздохнул, отмахнувшись, как от назойливой мухи.

— Ну, тебя же не убил. Вот и сейчас не убил.

Нигма засмеялась — коротко, безжизненно, как эхо.

— Разве? — Она не размыкала скрещённых на груди рук, защищаясь от невидимого врага. — Ты ломал мне кости, душил, засовывал мои руки в огонь, превращая в пепел. Ты давно меня убил, Иварт. Оболочка держится лишь на магии.

Его передёрнуло. Он ненавидел, когда она так говорит — правду в лицо, без обиняков, точно плещет помоями. Ей бы льстить, ползать в ногах, умолять о милости, как делали другие. Но Нигма — другая. Она его зеркало, в котором он видит всю свою уродливость.

— И всё равно ты здесь, — процедил он сквозь зубы, выплёвывая яд. — Значит, тебе это нужно. Значит, ты не можешь без меня.

Нигма склонила голову, будто соглашаясь, но в её глазах плескалось что-то другое — не покорность, а скорее жалость, и это злило его ещё больше.

— Возможно, — прошептала она, и голос её звучал, как тихий звон разбитого стекла. — Возможно, мне нужно смотреть, как ты разрушаешь сам себя. Возможно, это единственное, что мне осталось.

Иварт сделал шаг к ней, будто собираясь наброситься, но остановился, сдерживая себя.

— Ты думаешь, я разрушаю себя? — усмехнулся он, пытаясь скрыть волнение. — Я строю новый мир, Нигма. Мир, где не будет слабости, где будет только сила и власть.

— И где ты будешь править, сидя на горе трупов, в одиночестве и отчаянии, — закончила она за него, и в голосе её не было ни злорадства, ни сочувствия, лишь констатация факта.

Иварт снова сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, готовая захлестнуть всё вокруг. Он хотел закричать, разбить что-нибудь, уничтожить, но вместо этого лишь отвернулся, глядя в окно на серый, безжизненный пейзаж за стенами поместья.