Книга Брабантский мастер Иероним Босх, страница 98 – Дмитрий Овсянников

Учтиво попрощавшись, Йерун поспешил покинуть дом. Он снова ощутил холодную тяжесть в груди – точь-в-точь такую же, как много лет назад, когда покидал этот дом в последний раз. Несколько дней после он был рассеян, молчалив и угрюм. По вечерам, когда работа в мастерской завершалась, ученики расходились, а отец и братья уходили в жилую часть дома, Йерун часами просиживал один. Он жег свечу и безмолвно глядел на белое полотно, расстеленное на мольберте. С полотна на него черными глазами смотрела белая дама – сова-сипуха.

Проходили годы. Работа в художественной мастерской семейства ван Акен шла своим чередом. Йерун помогал отцу в его работе, а также писал небольшие картины сам. Картины изображали библейские сюжеты либо истории о людях, те, что Йеруну доводилось так или иначе видеть, о которых он когда-либо слышал или читал. Уже давно был завершен и признан шедевром «Брак в Кане Галилейской», и многие другие работы. Однако Йерун понимал, что не хочет останавливаться на подобном, ограничиваться одними только людьми. Ему хотелось чего-то большего.

Чего именно? Пока что и сам Йерун не находил нужных слов и мыслей, чтобы обозначить свой замысел. Он не имел привычки вести дневник и записывать собственные мысли, рассуждения и догадки, как делали это некоторые ученые мужи, с которыми ему доводилось общаться в Братстве Богоматери. В сохранении мыслей и образов Йерун больше полагался на собственную память, а когда что-либо не терпелось выразить, спешил сделать рисунок – благо с пером, чернильницей и листком бумаги, а также с небольшой деревянной дощечкой и грифелем Йерун расставался разве что во сне. Надо сказать, это порой заставляло художника досадовать – именно во сне могло явиться такое, чего не породила бы и самая изощренная фантазия. Но рисовать во сне не получалось, а память не всегда способна была удержать даже самые яркие моменты сновидений.

В сновидениях же творилось нечто неописуемое, фантазия начинала действовать так, как будто жила сама по себе, отдельно от Йеруна и его воли. Всякая новая картина являлась внезапно, предугадать ее явление было невозможно, а истолковать смысл весьма непросто. Йерун не верил вещим снам – он понимал их значение не так, как мог представить сторонний толкователь. Постепенно художник начал догадываться, что любое чудо, пришедшее во сне, так или иначе связано с его собственным прошлым – подчас весьма далеким, почти забытым. Или же с настоящим – тогда сложностей с пониманием не возникало.

По-настоящему непостижимым было то, как сон перемешивал образы, во что обращал картины прошлого. Если бы Йерун взялся сравнивать свои сновидения с чем-либо, он не нашел бы образа лучше «мышиного рынка» в Брюгге. Только у этого рынка не было конца и края. Художник как будто снова и снова бродил среди бесчисленного множества старых вещей – чаще всего бросовых, безобразных и негодных, каждая из которых, вплоть до пуговицы, игральной кости, башмака или перчатки, несла свою историю. На рынке в Брюгге вещи смиренно лежали на прилавках или на том, что заменяло прилавки, – во снах они были живыми, живыми по-настоящему. Они шевелились, летали, бегали и плавали, срастались в удивительные сочетания, действовали почти как люди. Здесь же носились звери и птицы, бесы и альрауны самых небывалых видов и форм. И порою позади творящегося буйства на фоне темного ночного неба вспыхивало багровое пламя и раз за разом пожирало стены домов, укутывая все вокруг удушливым дымом. Тогда сновидения становились черным-черны от гари и копоти, и Йерун просыпался в холодном поту.