Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 135 – Нина Георге

«Погодостойкий, — сказала бы о Люке Лирабель. — Ты становишься другим человеком, если в детстве сидел у костра, а не у печки, лазил по деревьям, а не катался по тротуарам на велосипеде в защитном шлеме и больше проводил времени на улице, чем перед телевизором». Поэтому она отправляла его гулять под дождем, когда они гостили у бретонских родственников, и грела ему воду в котле, в камине. Большего удовольствия от горячей воды он никогда не получал.

С чего это ему вдруг при виде Люка вспомнились кипящие бретонские котлы?

Да потому, что муж Манон был таким же «настоящим», живым и естественным.

Прямые плечи Люка, привычные к работе руки, осанка — все говорило: «Меня не сломаешь!»

И вот этот человек внимательно смотрел на него своими темными глазами, изучал его лицо, скользил взглядом по его фигуре, пальцам. Они не подали друг другу руки.

— Итак? — произнес наконец Люк, так и оставшись стоять у двери.

— Я Жан Эгаре. Ваша жена Манон жила со мной в Париже… двадцать один год назад. В течение пяти лет.

— Я знаю, — ответил Люк спокойно. — Она сказала мне это, когда узнала, что скоро умрет.

Они смотрели друг на друга, и в голове Жана сверкнула шальная, сумасшедшая мысль, что они сейчас обнимутся. Потому что только они могли понять боль друг друга.

— Я приехал, чтобы просить прощения.

По лицу винодела скользнула улыбка.

— У кого?

— У Манон. Только у Манон. Вы, как ее супруг… не можете простить того, что я любил вашу жену. И того, что я вообще у нее был.

Глаза Люка сузились. Он пристально смотрел на Эгаре.

О чем он в этот момент думал? Может быть, о том, что Манон, наверное, любила прикосновения этих рук? Или спрашивал себя, способен ли был Жан любить его жену так, как любил ее он?

— Почему вы приехали только сейчас? — произнес он медленно.

— Я тогда не прочел ее письмо.

— О боже! — вырвалось у Люка. — Да почему же вы не прочли его?..

Наступил самый тяжелый момент.

— Я боялся прочесть в нем то, что обычно пишут женщины надоевшим любовникам, — ответил Эгаре. — Отказаться от этого унизительно-утешительного приза было для меня единственным способом сохранить чувство собственного достоинства.

Как трудно давались ему эти слова!

Ну, давай излей на меня наконец свою ненависть!

Люк не торопился с ответом. Он ходил взад-вперед по комнате.

— Да, это, наверное, было страшно — прочесть письмо потом… — произнес он наконец Жану в спину. — И узнать о своем жестоком заблуждении. Узнать, что это были не обычные слова утешения. «Останемся друзьями» и прочая чушь. Вы ведь этого боялись, верно? «Дело не в тебе, а во мне… Желаю тебе встретить кого-нибудь более достойного тебя»… А все оказалось иначе.

Такой проницательности Жан не ожидал.

Он все лучше понимал, почему Манон вышла замуж за Люка.

А не за него.

— Да, это было страшно… — ответил он.

Он хотел сказать об этом больше, гораздо больше. Но у него перехватило горло.

Он представил себе взгляд Манон, прикованный к двери, которая так и не открылась.

Он так и не повернулся к Люку. Ему жгли глаза слезы стыда.

Вдруг он почувствовал на своем плече руку Люка.

Тот повернул его к себе. Посмотрел ему в глаза, словно стараясь заглянуть в душу, не пытаясь скрывать и своей боли.

Так они стояли в метре друг от друга, взглядами говоря друг другу то, чего не выразить словами.