Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 137 – Нина Георге

Здесь казалось, будто хозяйка просто вышла на минутку и вот-вот вернется. Огромная высокая дверь вела на каменную террасу и в сад с каштанами, бугенвиллеями, розами, миндальными и абрикосовыми деревьями, под которыми бродила белоснежная кошка.

Жан посмотрел на кровать. Она была застлана пестрым покрывалом, которое Манон сшила перед свадьбой. У него в Париже. Вместе с флагом, на котором изображена птица-книга.

Люк перехватил его взгляд:

— На этой кровати она и умерла. В Сочельник девяносто второго года. Она спросила меня вечером, доживет ли до утра. Я сказал: «Конечно».

Он повернулся к Эгаре. Теперь его глаза потемнели, лицо исказилось от боли. Самообладание покинуло его.

— Я сказал: «Конечно!» — произнес он высоким, задушенным, прерывающимся от боли голосом. — Это был единственный раз, когда я обманул свою жену.

Не успев сам осознать, что делает, Эгаре обнял Люка.

Тот не сопротивлялся.

— Боже мой!.. — воскликнул он и покорно приник к его груди.

— То, чем был для нее я, никак, ничуть не повредило тому, чем были вы друг для друга. Она никогда ни за что не согласилась бы на жизнь без тебя!

— Я же никогда не обманывал Манон… — бормотал Люк, словно не слыша слов Эгаре. — Никогда…

Никогда…

Люк не плакал. Он просто сотрясался от безмолвных, сухих рыданий. Жан Эгаре терпеливо ждал, крепко сжимая его плечи.

Внутренне корчась от стыда, он вспомнил тот Сочельник 1992 года. Он бесцельно бродил по Парижу, пил, изрыгал проклятия на Сену. А в это самое время Манон мучительно боролась со смертью. И проиграла эту борьбу.

Я не чувствовал, что она умирает. Никакого смутного беспокойства. Никаких землетрясений. Никаких молний. Ничего.

Люк постепенно успокоился.

— Дневник Манон. Она просила меня отдать его тебе, если ты все же когда-нибудь придешь, — выдавил он из себя. — Она очень хотела этого. И ждала до последней секунды…

Они нерешительно разняли объятие.

Люк сел на диван, протянул руку и открыл ящик тумбочки.

Жан сразу же узнал тетрадь по переплету. Манон писала в этой тетради, когда они в первый раз встретились, в поезде, по пути в Париж. Когда она плакала, покидая свой юг. А потом часто писала ночью, когда не могла уснуть после их объятий, обессилев от любви.

Люк встал, протянул дневник Жану, но не выпустил из руки, когда тот взял его.

— А это тебе от меня, — сказал он спокойно.

Жан уже ждал этого и знал, что не смеет уклоняться от удара. Поэтому он только закрыл глаза.

Удар пришелся в подбородок. Он был не очень сильным, но достаточно ощутимым, так что у Жана даже перехватило дыхание, на секунду потемнело в глазах и он, попятившись, уткнулся спиной в стену.

— Ты не подумай, пожалуйста, что это за то, что ты с ней спал, — произнес Люк откуда-то издалека извиняющимся голосом. — Когда я женился на Манон, я знал, что одного мужчины ей будет мало. — Он протянул Жану руку. — Это тебе за то, что ты не пришел, когда тебя ждали.

В сознании Жана на мгновение смешалось множество образов.

Его запретная, мертвая комната в Париже, на рю Монтаньяр.

Комната Манон, теплая и светлая, и это ложе смерти.

Рука Люка в его руке.

И вдруг он вспомнил.

Он еще как чувствовал, что Манон умирает! Только не понимал этих сигналов издалека.

В те предрождественские дни, когда он часто, крепко напившись, погружался в какие-то тяжелые, смутные грезы, он слышал ее речь. Обрывки фраз или отдельные слова, смысл которых ускользал от него. «Дверь на тирамису»… «цветные фломастеры»… «Южный огонь»… «Ворон»…