Онлайн книга «Лавандовая аптека в Париже»
|
И теперь, стоя в ее комнате, держа в руках ее дневник, он чувствовал, что найдет там эти слова. На него вдруг снизошел глубокий покой, а подбородок ныл от благотворной, заслуженной боли. — Есть-то ты сможешь… с этим? — смущенно спросил Люк и показал на челюсть Эгаре. — Мила приготовила цыпленка в лимонном соусе… Тот кивнул. Он не стал спрашивать, почему Люк посвятил Манон свое лучшее вино. Он сам понял это. Дневник Манон Боньё, 24 декабря 1992 года Мама приготовила тринадцать десертов. Разные орешки, фрукты, изюм, двухцветная нуга, масляное печенье с коричным молоком. Виктория лежит в люльке. У нее розовые щечки и любопытные глазки. Она похожа на своего отца. Люк больше не упрекает меня в том, что я ухожу, а Виктория остается, а не наоборот. Она станет настоящим «южным огнем», она вся так и светится! Я попросила Люка дать прочитать этот дневник Жану, если он все же приедет когда-нибудь, не важно когда. На прощальное письмо, которое бы все объяснило, у меня уже просто нет сил. Мой маленький «южный огонь»… Я провела с Вики всего сорок восемь дней, а так хотелось бы, чтобы это были долгие годы. Я представляла себе столько жизней, которые ждут мою дочь! Дальше за меня пишет мама, потому что я не могу уже даже держать ручку. Все свои силы я израсходовала на то, чтобы успеть еще раз попробовать все тринадцать десертов, а не делить третий, поминальный кусок хлеба с нищими… Как медленно, как тяжело приходят мысли. Слов становится все меньше и меньше. Они все куда-то ушли. Куда-то очень далеко. Остались только цветные фломастеры среди простых карандашей. Только огни в темноте. Как много любви в этом доме! Все любят друг друга и меня тоже. Все такие смелые и так влюблены в ребенка. (Моя дочь хочет подержать свою дочь. Манон и Виктория лежат вместе. В камине потрескивают ветки. Пришел Люк и обнимает своих девочек. Манон подает мне знак, что хочет еще что-то написать. У меня ледяные руки. Муж принес мне рюмку коньяка, но пальцы все равно никак не согреются.) Дорогая Виктория! Дочь моя! Милая! Это было очень легко — принести себя в жертву тебе. Да. Посмейся над этим. Тебя всегда будут любить. Остальное, доченька, о моей жизни в Париже, ты прочтешь потом. Постарайся понять меня и не осуждать. (Манон совсем обессилела и перешла на шепот, я записываю лишь то, что мне удается расслышать. Она вздрагивает каждый раз, как только где-то открывается дверь. Она все еще ждет его, этого мужчину из Парижа. Она все еще надеется.) Почему же Жан не приехал? Слишком больно? Да. Слишком больно. Боль оглупляет мужчину. Глупый мужчина легче поддается страху. Рак жизни — вот что было у моего ворона. (Моя дочь тает на глазах. Я пишу и стараюсь не плакать. Она спрашивает, доживет ли до утра. Я лгу ей и говорю: «Да». Она говорит, что я, как и Люк, лгу. На несколько минут она засыпает. Люк берет на руки ребенка. Манон просыпается.) Письмо он получил, сказала мадам Розалетт, добрая душа. Она позаботится о нем, насколько это в ее силах, насколько он позволит «заботиться о нем». Я говорю ей: «Это гордость! Глупость! Боль!» Она пишет, что он разбил всю мебель и словно окаменел. Словно умер. Ну, значит, мы опять вместе. (Моя дочь рассмеялась.) Мама написала что-то такое, чего не должна была писать. |