Книга Сестра молчания, страница 114 – Мария Воронова

Помощь Нины была с негодованием отвергнута, и ребенок страдал, но не сдавался. Хмурился, супил брови, стискивал голову ладонями и даже постанывал от усилий. Верный Полкан лежал, положив голову возле ног хозяина, сочувственно вздыхал и постукивал хвостом, как бы намекая, что обязательно помог бы, если бы только знал предмет.

Через плечо сына заглянув в тетрадку, Элеонора поняла, что ее математические познания примерно равны Полкановым, нечего даже и пытаться. И вообще лучше пусть Петр Константинович не решит эту задачу, зато хорошенько над ней подумает и тем самым разовьет свои мозги, чем получит готовый ответ.

Она осторожно поцеловала сына в макушку, поставила под его правую руку блюдечко с леденцами и выскользнула из комнаты.

Павлова повела ее в бельевую, которая постепенно становилась в квартире чем-то вроде исповедальни.

Там они почти потерялись среди мокрых Павловских простыней.

Мария Степановна достала папиросы и каким-то очень мужским жестом протянула Элеоноре раскрытую коробочку.

— Нет, спасибо, – Элеонора покачала головой, – Костя против того, чтобы я курила. Говорит, очень вредно для легких и сосудов.

— А я с вашего разрешения… – Павлова задымила, по-солдатски примяв мундштук. – Хотя мне тоже привыкать не с руки, ибо в тюрьме наверняка с этим делом будут перебои. Меня назавтра вызывают в Большой дом.

Элеонора машинально покосилась на дверь.

— Да-да, – усмехнулась Мария Степановна, – надеюсь, что поговорят и отпустят. Товарищей по ячейке Антиповой вызывали – и обошлось. И у меня, думаю, обойдется.

— Хотели бы взять, так пришли бы и забрали, – поддакнула Элеонора, хотя вовсе не была в этом уверена.

— Вот именно! Что ж я, совсем уж невелика птица, что за мной даже воронок не пришлют. Отпустят, отпустят, не сомневаюсь даже, но теплые вещи на всякий случай возьму. Отец, кстати, всегда на случай ареста держал под кроватью собранный мешок. Там такие у него шикарные валенки припасены были…

— И что же?

— Представьте себе, не посадили. А валенки моль сожрала, так он их никогда и не поносил. – Павлова поморщилась. – Что ж, придется мне перенимать отцовский опыт. На восемнадцатом году победившей революции.

— Знаете что, Мария Степановна, вы вещи лучше не берите.

— Да почему? Тут принцип простой, как в страховании жизни: лучше когда есть и не надо, чем когда надо, но нету. Если отпустят, так домой унесу, не устану.

— А вдруг они еще не решили, арестовать вас или нет? Вдруг сомневаются?

Павлова фыркнула:

— Думаете, они в чем-то сомневаются?

— Мало ли…

— Сидит энкавэдэшник, раздумывает, что же делать, арестовать меня – не арестовать, ногти все изгрыз в сомнениях, а тут хоп! Я с узлом, – засмеялась Павлова. – И он такой: а, ну раз она уже с вещами, то и отлично! Вопрос решен, зову конвой! Вы правы, психология!

— Я вообще-то из суеверия.

— Тоже аргумент.

— Мария Степановна, возьмите самое необходимое, то, что помещается в сумочку, а остальное дайте мне. Если вдруг вас не выпустят, я постараюсь вам передать.

Павлова поморщилась:

— Это же целая эпопея – отправлять вещи в тюрьму. Вон, вы на справку два рабочих дня убили, а тут вообще… С ума сойдете по очередям бегать.

Элеонора сказала, что пойдет завтра вместе с Павловой, и если станет ясно, что ее оставят в тюрьме, то попробует передать вещи через конвоира.