Книга Сестра молчания, страница 115 – Мария Воронова

Павлова стала отнекиваться, убеждать, что прекрасно справится сама, но Элеонора напомнила про поход за справкой.

— Вы меня тогда поддержали, теперь я вас поддержу.

Павлова с досадой отмахнулась, мол, такими делами нечего считаться между хорошими людьми.

Элеонора вдруг подумала, как они выглядят со стороны: две женщины среди простыней, как под парусами, ждут сокрушительную волну, а хлопочут о житейских мелочах вроде теплых вещей. Смеются даже, будто это спасет.

— Товарищи по службе передавали мне продукты, когда я сидела, стало быть, за мной должок, – продолжала Элеонора, первый раз в жизни вспоминая самые мрачные страницы своей жизни без страха и тоски. – Это было в двадцатом году, и тогда я отделалась легким испугом, чека разобралась в моем деле и выпустила буквально сразу. Я даже испугаться не успела. Надеюсь, и с вами так же будет. То есть, тьфу-тьфу, просто поговорят с вами и сразу отпустят.

— Давайте-ка я чаю заварю, – сказала Павлова, – попьем с вами, пока можем.

* * *

Мура сидела за рабочим столом и подсчитывала, сколько у нее за полгода прибавилось членов, сколько кандидатов в члены. Она всегда находила что-то унизительное в этом подсчете партийного поголовья, но сегодня горько на душе было не поэтому.

Очень может быть, это ее последний день на свободе, а она проводит его в рутинных хлопотах, в мелких и никому не нужных делах. Наверное, это правильно, когда последний день похож на все остальные, ведь если хочешь прожить его как-то иначе, по-особенному, значит, жизнь ты жил не так, как хотел.

Как жила она? Что будет вспоминать в камере?

Мура отложила карандаш. Детство – то есть воспоминания о нем – подарит ей много счастливых и радостных минут в неволе, так же как и юность, и боевая молодость. В те годы она точно знала, что живет не зря. Когда родилась Нина, она тоже знала, зачем живет, точнее, перестала задаваться вопросами такого рода. Жизнь стала важна сама по себе, какая есть. Горько будет вдали от дочери не знать, как она растет, о чем мечтает, влюблена ли… Сегодня, уходя на работу, она крепче поцеловала Нину, подольше задержала ее в объятиях, и вообще, наверное, не выпустила бы, но дочка с криком «Мама, опаздываю!» умчалась с Петром Константиновичем тренировать Полкана. Мура не сердилась. Она ведь родила дочь для того, чтобы та жила, а не чтобы сидела, пришитая к ее юбке. Ее собственная мама тоже наверняка хотела, чтобы дочка была под ее крылышком, а не гоняла по конспиративным квартирам. Но терпела. Теперь Мурина очередь терпеть.

А с Виктором ей прощаться не хотелось, будто с чужим человеком, Мура даже целовать его не стала. Надо было бы поговорить с ним накануне, предупредить, чтобы не бросал дочь. Он бы в конце концов обещал, но прежде закатил знатный скандал, узнав, что ее вызывают в Большой дом. Весь вечер своим фирменным орущим шепотом распекал бы ее за необдуманное и безалаберное поведение, а «я же говорил!» повторил бы раз двести. А может, и не устроил бы ничего, но самое грустное, что Муре даже утешения его не было нужно.

Зато они хорошо поговорили с соседкой. Элеонора обещала присмотреть за Ниночкой и взять ее к себе, если вдруг что-то случится с Виктором. «Точно так же, как я уверена, что вы возьмете Петю и Сонечку, если вдруг что-то случится с нами», – сказала Элеонора с мягкой улыбкой, и Мура без лишних слов обещала, мимоходом подумав, что, если Виктор откажется принять соседских детей, это будет тот единственный повод для развода, который дочь поймет и одобрит.