Книга Сестра молчания, страница 116 – Мария Воронова

Соседка вызвалась проводить ее в Большой дом и подождать, чтобы, если вдруг станет ясно, что Муру помещают в тюрьму, передать ей узел с одеждой. Мура сомневалась в успехе этого предприятия, Большой дом – это не сельская милиция, там множество внутренних коридоров в Шпалерку, так что на улицу выводить ее не будут, и с Элеонорой она не сможет попрощаться. Но в кабинете следователя ей очень хотелось бы знать, что кто-то ждет ее и волнуется.

Она положила в сумочку зубную щетку, ложку, кусочек мыла, чистые трусики и небольшое полотенце и, несмотря на теплый день, накинула поверх пиджака шерстяную кофту. Немного попотеет, но зато будет чем укрываться в камере или под голову положить.

Пальто, боты, несколько смен белья и платье она упаковала в свой вещмешок, побелевший от солнца и непогоды, как старые кости.

Если сотрудники удивились, увидев ее с багажом, то виду не подали, а Мура, поймав свое отражение в большом зеркале вестибюля, только ухмыльнулась. Элеонора Сергеевна права, увидев человека с такой торбой за спиной, любой следователь на рефлексах сообразит, что перед ним старый каторжанин и место его в тюрьме.

Нет, не стоит провоцировать. Хочется, конечно, не делать никому лишних хлопот, а сразу чтобы «все свое ношу с собой», только бог его знает, какие условия в тюрьме. Вдруг ее поместят в общую камеру, а там уголовницы вещи отберут, и пойдет она на этап в лохмотьях. Надо сказать Воиновой, чтобы она ничего не пыталась передать. Это ведь даже опасно, черт возьми, как они сразу не сообразили! Только сунется бедная Элеонора Сергеевна, сразу ей в лоб: «А вы кто такая? Почему интересуетесь? Что у вас в мешке? Пройдемте, гражданка!» Нет, нельзя подвергать ее такому риску из-за старых тряпок. Перед отправкой на этап вроде бы дают свидание, тогда Виктор пусть вещи и принесет. Если он пойдет, не испугается… Нет, пожалуй, перед дочерью ему стыдно будет праздновать труса. От свидания, скорее всего, откажется, заявит, что нет у него ничего общего с врагами народа, но вещи передаст.

Вдруг Муре захотелось написать Гуревичу. Она достала чистый лист, обмакнула перо в чернильницу и долго держала на весу, пока с него не упала в самый центр листа внушительная капля. Получившаяся клякса оказалась вылитым ежиком, Мура пририсовала носик, лапки и яблочко на спинке. Подумала немного и добавила грибочек.

Когда Нина была поменьше, они любили в это играть. Или кляксы разрисовывали, или одна хаотически черкала по бумаге, а вторая старалась увидеть в получившемся переплетении линий что-то осмысленное и несколькими штрихами превратить в настоящий рисунок. Однажды в Нинином изображении отчетливо проявился портрет товарища Сталина, осталось только приделать глаза и трубку. Но Мура испугалась, поскорее превратила его в Бабу-ягу в ступе, хотя для этого пришлось изрядно потрудиться. А потом еще на всякий случай плотно зарисовала в тетрадке следующий лист. А потом все равно сожгла тетрадку в печке. Это еще было травоядное время, сажали гораздо меньше, но люди уже тогда предпочитали не нарываться.

«Вот и дожили, ручки-ножки съежили», – вздохнула Мура, подрисовывая ежику в фарватере маленькую дочку.

Нет, писать нельзя. Любое самое личное письмо врага народа превращается в документ террористической ячейки. Плохо придется Гуревичу, если у него найдут ее корреспонденцию.