Книга Знахарь 2, страница 102 – Павел Шимуро

Считал. Одиннадцать минут, двенадцать, тринадцать. Правое плечо пульсировало, теснина расширялась с каждым проходом, каждая итерация давалась легче предыдущей. Четырнадцать минут — уже рекорд.

Пятнадцать.

Поток начал слабеть. Толчки стали реже, тоньше, тепло отхлынуло от солнечного сплетения к рёбрам. Пора заканчивать.

Я медленно потянул ладони вверх. Пальцы выходили из грунта с мягким сопротивлением — земля не хотела отпускать или мне так показалось.

Тепло не погасло.

Я замер. Прислушался к ощущениям, как хирург прислушивается к тону сердца на мониторе. Петля работала без контакта с землёй. Тепло бежало по рукам, поднималось к плечам, заходило в грудину, скатывалось обратно — медленнее, тише, но шло. Контур замкнулся внутри.

Десять секунд. Пульс ровный — шестьдесят восемь.

Двадцать секунд. Тепло ослабло, как угли, которые перестали раздувать, но петля держалась.

Двадцать пять. Тоньше. Ещё тоньше. Кончики пальцев остывали первыми, как остывают конечности, когда сердце экономит кровоток.

Тридцать секунд. Тепло ушло мягко, как выдох. Петля разомкнулась, и тело стало обычным, тощим, уставшим, больным.

Но тридцать секунд оно работало само, без земли или внешнего источника. Контур замкнулся на собственной инерции, как маховик, который раскрутили и отпустили. Он крутился, замедлялся и остановился.

Вчера было ноль.

Я сидел, прижав ладони к коленям.

Что-то сдвинулось. Тело нашло дорогу, по которой можно идти без лекарства. Тридцать секунд ничтожно мало, минута была бы лучше, десять минут хватило бы, чтобы закрыть провал между дозами, час изменил бы всё.

Но вчера было ноль, а сегодня тридцать.

Я не стал пробовать витальное зрение — слишком устал, и каналы гудели после пятнадцати минут нагрузки, как перетруженные мышцы после подъёма. Но и без зрения я знал: ризоиды Мха ползли в грунт, лист Тысячелистника разворачивался к кристаллу, и где-то за частоколом крупная тварь обходила стену, считая шаги.

Встал. Колени хрустнули. Стряхнул землю с ладоней, зашёл в дом, задвинул засов.

Я взял черепок, перевернул. На обороте, обмакнув палочку в сажу, написал:

«30 секунд без земли. Контур держится. Завтра будет больше.»

Положил черепок на полку. Три штуки в ряд: угольный фильтр, раневая мазь, и этот без названия.

Лёг. Закрыл глаза, но перед этим задумался:

Варган завтра начнёт копать яму для зверя. Может, мне тоже пора копать свою, для болезни, которая ходит кругами всё ближе к стенам. Только колья должны быть из другого материала, не из дерева.

Из секунд.

Олень не кричал.

Варган перехватил его за рога левой рукой, коротко дёрнул голову вбок и ударил ножом под ухо. Лезвие вошло по рукоять, и тело животного обмякло, как мешок с зерном. Передние ноги подогнулись, задние ещё дёргались, но это уже была инерция, а не жизнь.

Я стоял в двух шагах и смотрел. Не отворачивался.

Кровь хлынула тёмной струёй, когда охотник расширил рану, подставив бурдюк из оленьей кожи. Густая, дымящаяся на утреннем холоде. Запах ударил в лицо — железистый, тяжёлый, с нотой парного молока. Олень лежал на боку, глаза остекленели, и в них отражались кристаллы в кронах, ещё мутные, предрассветные.

Второй олень стоял в углу загона, прижавшись боком к жердям. Ноздри раздувались, уши прижаты к черепу. Он знал.