Книга Укротитель Драконов 1, страница 130 – Ярослав Мечников

Я лишь пропускал его через себя.

Звук тёк, без начала и конца. Одна нота, длинная, ровная, уходящая ниже, чем голос, ниже, чем дыхание. Грудь вибрировала, и вибрация расходилась по камню, по воздуху, по прутьям решётки.

Грозовой поднял голову.

Медленно, будто тело весило в три раза больше обычного. Зрачки расширились до предела. Ноздри раздулись, втягивая воздух, и я увидел, как дрогнул гребень — один зубец, потом второй, и на их кончиках зажглись голубые точки. Тусклые, едва заметные. Как свечи на ветру.

Он слушал.

Гудение продолжалось, и перед глазами поплыли образы, расплывчатые, как отражения в мутной воде. Загоны. Клетки. Дракон, которого волокут на цепях через каменный двор, крылья связаны, морда в наморднике, на боках — свежие полосы от кнута. Крик, человеческий, грубый, команда, удар. Другой дракон, меньше, забившийся в угол ямы, в темноте, один. Третий на разделочном столе, уже мёртвый, с пустыми глазами.

Видения шли поверх реальности, полупрозрачные, и в них я узнавал то, что видел сам за эти недели. Только теперь я видел это целиком. Всю машину, которая стояла на этом хребте. Улов, ломка, продажа. Конвейер. Живые существа входили с одного конца и выходили с другого, уже мёртвые внутри. Послушные, тихие, с потухшими глазами. Готовый продукт.

Звук тёк из груди, и вместе с ним что-то уходило. Злость? Боль? Бессилие? Я не разбирал. Просто пропускал это через себя и отпускал.

Грозовой опустил голову обратно на камень. Медленно, аккуратно, так что подбородок лёг на передние лапы. Гребень складывался зубец за зубцом. Бока ходили ровнее, и дыхание выровнялось — длинные, глубокие вдохи, с паузой на выдохе.

Он затихал.

Я продолжал гудеть. Звук менялся сам, без моего участия, опускался и поднимался, и в нём проступали обертоны, которых я не мог бы воспроизвести сознательно. Тело знало и помнило.

Зверь лежал на камне и дышал. Глаза были открыты, зрачки чуть сужены, расслабленные. Он смотрел на меня спокойно, смотрел так, как смотрят, когда больше не нужно ни атаковать, ни защищаться.

Потом глаза закрылись. Тяжёлые надбровные дуги опустились, и дрейк лежал неподвижно, только бока вздымались и опускались. Ровно и спокойно, будто впервые за всё время, что он провёл в этой клетке, ему было можно лечь и просто лежать.

Что-то сдвинулось. Внутри, в том месте, откуда шёл звук. Сила, которую я не просил и не ожидал, мягко потянула вверх. Колени разогнулись сами, и я поднялся, медленно, не прерывая гудения. Ноги несли меня к клетке, шаг за шагом, и я не сопротивлялся, потому что сопротивляться было нечему. Это было правильное движение, единственно возможное, как вдох после выдоха.

Решётка. Прутья холодные, гладкие от тысяч прикосновений. Я сел рядом, вплотную, так что плечо упиралось в железо. Через прутья, в полуметре от меня, лежала серо-синяя чешуйчатая стена — бок дрейка. Он поднимался и опускался с каждым вдохом, и я видел каждую чешуйку, крупную, размером с ладонь, с тонкими голубыми прожилками в глубине.

По чешуе ещё пробегали слабые разряды. Голубые огоньки вспыхивали и гасли, перетекая от хребта к животу. Но там, куда я медленно протянул руку, они расступились. Голубые искорки мигнули и ушли в стороны, оставив полоску чешуи тёмной и спокойной.

Я смотрел на свою руку, проходящую между прутьями. Пальцы подрагивали. Кончики были в сантиметре от чешуи.