Книга Железная леди для Священной империи, страница 132 – Dimash Suleimen

Ганс Старший, наблюдавший за ней из дверного проема, нахмурился: — Спрятала? А ведь к лицу было. Носи, Марта, не порти глаза в потемках. Она лишь улыбнулась уголком губ — улыбкой, в которой за долгие годы нужды проступила неистребимая стальная воля: — Тонкая ткань, Ганс, не чета нашему быту. Приберегу для дня, который будет стоить этого шелка.

Ильза, подражая матери, с неохотой отставила в сторону новые кожаные башмаки. В доме, где до блеска вычищенные плиты отражали скудный свет, они смотрелись уместно, но для работы на склоне, под безжалостным солнцем и среди острых камней, были слишком нежны. Старые, разношенные башмаки вновь приняли ее ноги — надежно, привычно, без претензий.

Пока женщины уходили на склон, Ганс Старший направился в город. Ему нужен был мастер — не просто землекоп, а человек, знающий толк в камне и сырой земле, способный выстроить погреб, в котором не сгниет урожай и не отсыреет зерно.

На узкой, притиснутой к скалам тропинке Марта столкнулась с женой Ганса Среднего. Они обменялись сухими кивками — в этом молчании читалась целая история невысказанных обид и застарелой вражды. Но в тот миг, когда их пути пересеклись, невестка деда Ламберта замерла. Её взгляд, цепкий и холодный, словно коршун, высматривающий добычу, впился в обновку Ильзы. Розовое сукно, дорогое, дышащее городским лоском, и тончайшая вышивка цветов на воротнике — работа столичных мастериц — жгли глаза.

«Девчонка совсем лишилась рассудка, — яд мгновенно разлился в мыслях. — Мать иголку в руках держит через раз, а отец спускает на эти тряпки последние крохи».

Она прекрасно знала цену подобной роскоши. «Разорятся, — злорадно подумала она, чувствуя, как внутри ворочается зависть, тяжелая и липкая. — Глядишь, еще и нам придется их подкармливать, когда их надел окончательно оскудеет».

Она резко обернулась к дочери, вцепившись пальцами в плечо девочки: — Слушай сюда, — голос ее превратился в шипение, от которого похолодело под ложечкой. — Про платье Ильзы — ни слова. Ни в доме, ни на завалинке. Поняла? — А чего мне про него говорить? — растерялась девочка. — Просто слушай, что велено! — отрезала мать. — Дед вчера расспрашивал. Сболтнешь про их наряды — решит, что у нас в роду разлад, а на меня подумает дурное. Молчи, если не хочешь прослыть неблагодарной.

В трактире у Северных ворот, где воздух был густ от запаха дешевого табака и перепрелой соломы, Ганс Старший нашел посредника. Его требования были просты, но решительны: погреб и колодец. Посредник, окинув Ганса опытным взглядом, кивнул на худощавого, сгорбленного старика, почти слившегося с неструганой лавкой.

— Мастер Трой, — представил его посредник. — Пятьдесят лет человеку, сорок из них он слышит, как бьется жила под землей. Половина колодцев в городе его рук дело.

Ганс с сомнением оглядел тощие, узловатые пальцы старика. В них не чувствовалось мощи, необходимой для того, чтобы ворочать валуны и пробивать пласты глины. Посредник, уловив недоверие, обиженно поджал губы: — Не знаю, кто вас послал, но раз уж пришли — доверяйте. А не верите, то ищите другого.

Ганс, знавший цену репутации в этих краях, вовремя прикусил язык. — Никто не посылал, сам приметил, — миролюбиво ответил он. — Раз ручаетесь — по рукам.

Условия оказались суровы: двое подмастерьев, плата серебром, стол с вином и мясом — не уступка, а закон. «Зазнался мастер, — пронеслось в голове Ганса, — оттого и без дела сидит». Но он лишь кивнул. Он не покупал работу — он покупал уверенность, что его семья не останется без воды в засуху. Десять солидов за результат — цена, которую он был готов заплатить.