Книга Серый кардинал империи: Путь в чины, страница 15 – Dimash Suleimen

Четвертый барин и сам понимал: дело приняло огласку, и если он сейчас всё спустит на тормозах, по дому пойдут пересуды, а то и ему самому от старших влетит. Подумав об этом, он незаметно подмигнул Алексею: — Не боись. Коли вины твоей нет, я за тебя словечко замолвлю.

— Дядюшка… — плаксиво протянула Настасья.

Четвертый барин посмотрел на чистое небо за галереей и кашлянул: — Погода сегодня чудесная, право, как на душе легко.

Сказав это, он припустил вперед, больше не проронив ни слова.

Миновав несколько резных ворот, процессия вошла во внутренний двор третьего флигеля. Четвертый барин велел остальным обождать, а сам вошел внутрь доложиться.

Это место явно было сердцем усадьбы. Алексей насчитал двенадцать парадных дверей, украшенных тончайшей резьбой с сюжетами «четырех времен года» и «двенадцати месяцев». Работа была настолько искусной, что он едва не засмотрелся, забыв о своей беде.

Вскоре Четвертый барин показался на пороге: — Старший хозяин зовет.

Детина-кучер подхватил Настасью под локоть, довел до дверей и тут же отпустил, оставив её ковылять саму. Дальше порога слугам ход был заказан.

Заметив любопытство Алексея, Четвертый барин шепнул ему на ухо: — Он ведь у них в доме на правах примака живет, в барские покои ему ходу нет. — И добавил участливо: — Старший хозяин у нас крут нравом, так что держись.

Алексей благодарно улыбнулся: — Премного благодарен за науку, сударь.

Он оправил свой чистый, хоть и латаный сюртук, расправил плечи и вошел в залу.

Прямо напротив входа красовалась массивная дубовая доска с вырезанным золотом девизом: «Мир и Согласие». Убранство залы было строгим и достойным: по стенам висели изречения о чести и родовые заветы. Под ними, на почетном месте, стоял тяжелый стол, а за ним — в резном кресле — сидел мужчина средних лет. Лицо его было сухим и строгим, клинообразная бородка тщательно расчесана, а одет он был в домашний шелковый архалук, напоминающий одеяние ученого мужа.

Настасья уже стояла перед ним на коленях, заливаясь горючими слезами и живописуя свои страдания.

Этим человеком был сам Глава рода Морозовых — Старший хозяин. Обычно он не снисходил до мелких кухонных дрязг, но семейный устав был неумолим: любые потасовки между родичами почитались за позор для дворянского имени и пятно на чести дома. Подобные дела Глава разбирал лично, и виновному грозило немедленное изгнание — кара по тем временам страшная.

Старший хозяин уже начал было тяготиться путаными и крикливыми жалобами племянницы, как вдруг увидел входящего юношу. Тот был строен, лицом светел, а взгляд имел ясный и спокойный. На вид ему нельзя было дать больше четырнадцати лет. Сюртук на нем был в заплатках, но вычищен до блеска, а держался он так скромно и вместе с тем с таким достоинством, что сердце невольно смягчалось.

Больше всего Главу поразило, как уверенно и чинно шел мальчик — сразу видно, из хорошей семьи, где почитают книжную премудрость и старые порядки. Сравнение с Настасьей, которая валялась в ногах, как неразумное дитя, было явно не в её пользу.

Алексей, войдя, первым делом отвесил глубокий поклон родовому иконостасу в углу. Этот жест окончательно расположил к нему Старшего хозяина. Закончив с обрядом, Алексей обратился к хозяину дома звонким голосом: — Студент Алексей Морозов бьет челом Старшему хозяину.