Книга Серый кардинал империи: Путь в чины, страница 117 – Dimash Suleimen

— Выполнил, сударь, — спокойно ответил Алексей.

— Вот как? — Наставник ядовито усмехнулся. — И все сто раз? Помни, любезный: как бы ты ни изворачивался, мне надобно видеть здесь восемь тысяч восемьсот слов. И ни буквой меньше.

Алексею уже было не привыкать к его предубеждению. Он понимал: нельзя заставить весь мир любить себя, но можно требовать уважения к своему труду. Он пришел сюда не за похвалой, а чтобы делом вернуть себе достоинство. И он верил, что справится — если только у этого старика осталась хоть капля совести.

— Восемь тысяч восемьсот слов, — ровным голосом повторил Алексей. — Всё здесь, до единого знака.

На слова Алексея наставник даже бровью не повел. — Неси сюда, — холодно бросил он. — Погляжу, не помогал ли тебе кто.

Алексей едва сдержался, чтобы не высказать этому «праведнику» всё, что он думает о его подозрительности. «Неужто язык отсохнет, ежели хоть раз человека не укусит?» — пронеслось в голове. Но, сохранив внешнее спокойствие, он почтительно подал стопку листов, всё еще хранивших тонкий аромат свежей туши.

Учитель принял работу. Сначала он листал небрежно, с каменным лицом, но на третьем листе взгляд его стал серьезным. На пятом — он начал едва заметно кивать, а когда дошел до конца, не выдержал и похвалил: — Видеть такое единство мысли и пера в обыкновенном школьном уроке… Наблюдать, как от листа к листу рождается это мастерство — истинно говорю, всё равно что чашу доброго вина испить.

Он долго еще сидел в задумчивости, вглядываясь в лицо Алексея, а потом тяжко вздохнул: — Жаль. Сколь прискорбно.

В тот миг он вспомнил о великих смутьянах прошлого, чье каллиграфическое искусство было божественным, а души — чернее сажи. Алексей почувствовал это мимолетное сравнение, но даже сердиться не стал — привык уже к причудам старика.

Прижав листы тяжелым медным бруском, учитель сухо спросил: — Устав ты переписал стократно. Запомнил ли хоть слово? Он явно вознамерился помучить ученика допросом перед началом урока.

— Знаю назубок, — спокойно ответил Алексей.

— Не бахвалься! — лицо наставника снова стало жестким. — А ну, читай наизусть.

— Слушаюсь, — Алексей возвысил голос: — «…Пункт восьмой: школа есть место священное, и всякое принятие пищи в стенах её строго воспрещается…»

Школяры в классе побросали свои книги и, вытащив листы с уставом, принялись водить пальцами по строчкам, проверяя каждое слово. Алексей читал размеренно, не спеша и не запинаясь. Когда он закончил, в учебной комнате воцарилась тишина. — Я закончил, сударь.

Учитель почувствовал себя так, будто проглотил кусок сухого хлеба, а запить забыл. Горло перехватило от досады. Он хотел было придраться, но Алексей исполнил всё безукоризненно, выказав такое прилежание, против которого и возразить было нечего. Учитель лишь уязвленно хмыкнул и, махнув широким рукавом, бросил: — Жди здесь. Мне надобно… отлучиться по нужде. И скорым шагом вышел вон.

Но направился он вовсе не в отхожее место, а к себе в опочивальню. Там, замерев перед стеной, он принялся шептать, что сам же и начертал когда-то: «Учи всех без разбора, в гневе будь терпелив… Учи всех без разбора, в гневе будь терпелив…» Это было его единственное лекарство против собственного крутого нрава.

Учитель был человеком прямым и честным. Некогда он с блеском выдержал высшие экзамены и мечтал служить во благо Отечества, но попал в немилость к могущественным временщикам. Пока льстецы и казнокрады процветали, он, честный чиновник, так и застрял в мелких начальниках, пока не вышел в отставку. Вся его душа была полна ненависти к пронырам и карьеристам, и Алексея он по ошибке записал в ту же породу «молодых да ранних». Выгнать бы его — да совесть не позволяет, коли повода нет. Вот и мучился старик в этой борьбе с самим собой.