Книга Формула любви для ректора, страница 37 – Ханна Леншер

Взявшись за ручку двери, он вдруг замер и медленно повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моей взъерошенной фигуре, закутанной в одеяло, из-под которого виднелись только голые плечи и босые ступни. В его глазах снова вспыхнул тот самый опасный, темный огонь, который я видела во время нашего первого танца. Уголок губ дрогнул в фирменной издевательской усмешке, но сейчас в ней не было злости.

— А знаете, магистр… — Его баритон прокатился по комнате, заставив мое сердце сделать кульбит. — Я всю ночь размышлял о твоих нарядах. И пришел к выводу: без глухих платьев ты выглядишь намного лучше.

Он подмигнул мне и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я осталась стоять, красная, как переспелый гранат. Голова все еще раскалывалась, во рту было сухо, но под ребрами вдруг суматошно и глупо запорхали бабочки.

Глава 10. Дамиан

Нос у Адама Войссера, видимо, сросся криво. Во всяком случае, когда он в следующий раз появился в моем кабинете для снятия показаний по проверке, то слегка гундосил и старался лишний раз не поворачивать голову в мою сторону.

Министерская крыса, как я и ожидал, жалобу на избиение подавать не стала. Шантаж — дело тонкое, особенно когда сам можешь сесть, а свидетелями выступают ректор и декан, готовые подтвердить факт попытки изнасилования. Войссер понимал: одно мое слово в Учредительном совете, и его блистательная карьера закончится в камере столичной тюрьмы.

Жаль, что Лилиан тоже не захотела подавать на него заявление. Можно было и посадить.

Зато официальная проверка академии протекала подозрительно гладко, правда, сам проверяющий передвигался по коридорам короткими перебежками, вздрагивая от каждого хлопка двери, явно опасаясь встретить меня без свидетелей.

Но если трусость Войссера забавляла, то поведение Лилиан Роузвейл бесило неимоверно.

Рыжуля избегала меня. Причем делала это с такой расчетливостью, что мне оставалось только скрипеть зубами.

На педсоветах она садилась в самый дальний угол, окруженная своими коллегами-теоретиками, и не поднимала глаз от конспектов. Никаких больше язвительных комментариев или саркастичных перепалок. Если я отдавал распоряжение, касающееся ее факультета, она только сухо кивала, записывала и молчала.

В преподавательской столовой Лилиан испарялась за долю секунды до того, как я входил в зал. В коридорах я видел лишь подол ее неизменно глухого платья, мелькающий за поворотом. Она пряталась.

Поначалу я думал, что даю ей время прийти в себя. В конце концов, то, что произошло в ту ночь, было для нее тяжелым ударом. Гордая, независимая Лилиан, привыкшая все контролировать, оказалась абсолютно беспомощной. Девушку отравили зельем, ее спасал мужчина, с которым она находилась в состоянии перманентной войны, и он же потом раздевал ее...

Я понимал, что для Рыжули с ее принципами это мог быть травматичный опыт и старался не давить.

Но к концу недели ее партизанская тактика меня откровенно напрягала. Мой внутренний дракон ревел уязвленным самолюбием. Я спас ее! Но вместо того, чтобы хотя бы начать нормально разговаривать, она наглухо закрылась в своей раковине, выстроив вокруг бетонную стену.

И хуже всего — я стал ловить себя на мысли, что мне катастрофически не хватает наших пикировок. Этих искр, которые летели между нами, когда мы скрещивали словесные клинки. Без ее язвительных и колких замечаний педсоветы превратились в унылую рутину, а Лорена Блайт со своими глубокими декольте и призывными улыбками вызывала лишь головную боль.