Книга Михайловская дева, страница 122 – Лана Ланитова

— Прости, меня тётя Оля, непутевую. Не вышло так, как ты хотела. Андрюша обманул меня и бросил, – Маша всхлипнула. – Наверное, тебе с небес все видно. Сейчас, в городе, встретила его. Так он же еще и обругал меня… Изменщик. Не стала я птичкой вольной, а осталась крепостной. Злые люди украли волную и деньги наши, – слезы снова закапали по Машиным щекам. – Тётушка, прости меня, что не приходила я к тебе все это время. Я у барина жила. Он теперь мой хозяин, и сожительствую я с ним без венца. Вот, ребеночка уже прижила. Вы там с мамой и папой помолитесь за меня, чтобы я родами не померла. Боязно мне очень…

Маша снова плакала, каялась и что-то шептала, стоя возле деревянных крестов. Один летний ветерок в тот момент разговаривал с ней. Он шевелил кусты орешника на погосте и тонкие ветки молодой березки.

— Если останусь жива, то посажу возле твоей могилы сирень и жасмин, – пообещала тётке Маша.

Она еще немного постояла возле могил, вытерла слезы и медленно поплелась к карете. Михайлов хмуро смотрел на нее и курил сигару.

Всю дорогу они молчали. А как приехали, Маша попросила оставить ее в одиночестве. Михайлов выгрузил все покупки. Все это добро он оставил в Машиной комнате, а сам ушел в свой кабинет. Там он закрылся.

Обедала Маша одна, барин не вышел к обеду.

За окном спустились сумерки, а Михайлов все курил и пил водку. Но водка отчего-то не брала его. Он, взрослый и многое повидавший мужчина, сидел в старом кресле и не мог сдержать слез. То были слезы покаяния, стыда и отчаянного голоса совести. Его настолько потрясли неподдельные страдания его маленькой возлюбленной, что он не нашел даже сил, выйти в столовую.

«Зачем так? – спросила она. – А вправду, зачем я с ней так? Неужели нельзя было иначе? Зачем Анна отравила ее тётку? Как мне смыть этот грех? Если бы Маша узнала, то никогда бы не простила меня. Что я наделал? Что!»

Он снова и снова пил. Часы пробили полночь, весь дом давно спал. Очевидно, спала и уставшая от поездки Маша. Но Михайлов все сидел в своем кабинете, мучимый жестокими приступами совести.

«А если бы тётя осталась жива, я никогда бы не сумел завлечь мою птичку в свои сети. Сети? – с сарказмом хмыкнул он. – А может, она была бы счастлива с Андреем? И все бы было ладно и по совести. Они бы венчались. Как и положено православным. Я же развратил ее… Хотя? Она… Она… сама меня желает. Каждый день. Даже в положении. И что? Разве это оправдание? Она и его бы желала, – он сжал кулаки. – Боже, как я виноват кругом. Я ведь сам надоумил Анну, избавиться от Машиной тетки. Какой грех. Впору застрелиться, черт возьми. Какой я негодяй!»

Он не спал всю ночь. Задремал лишь под утро. В полдень к нему в кабинет проскользнула Анна.

— Роман Алексеевич, братец, что с тобой? – шевелила она карминными губами, заглядывая в его опухшее с похмелья лицо. – Избавься ты от этой бабенки. Она все соки из тебя высосала.

Михайлов поднял голову, тыльная сторона ладони коснулась сухих, спекшихся губ.

— Дай рассолу. Голова трещит.

Лишь только после обеда он немного пришел в себя. Принял ванну, причесался и переодел свежую одежду. Он так и не решался зайти в комнату Маши. Лишь осведомился у прислуги, как она себя чувствует. Между ними не было никаких ссор, но Михайлов был в полном разрыве с самим собой. Анна снова навестила его. Он сидел возле окна с хмурым выражением лица.