Книга Глаша 2, страница 95 – Лана Ланитова

— А я хотела…

— Что ты хотела?

— В монашки.

— И что не пошла?

— Таня отговорила.

— Я смотрю, эта рыжая дылда – единственный авторитет для тебя.

— Она меня честно жалеет, – пояснила Глаша.

— Угу, и спит с тобой, – съязвила Мари.

— Пусть спит, раз ей хочется. Все спать со мной хотят.

— Мне совсем не нравится твоя меланхолия. Сходи завтра, погуляй со своей Татьяной. А послезавтра, ровно в три, придешь в кабинет к Николаю Алексеевичу, нашему доктору А чек этот я пока спрячу в сейфе. Мало ли, что в голову князю взбрело. Пусть пока полежит. Ты, если что, скажешь, что, верность ему соблюдала. И жила от всех отдельно. Хорошо?

— Хорошо, – равнодушно отозвалась Глафира.

— А вообще такое поведение и от него – такая странность. Если честно, он переёб всех моих девочек. Причем, делал это всегда так, со вкусом, затейливо. Как молодой жеребец. Я отчего и удивлена таким поворотом. Что на него нашло?

Глафира снова пожала плечами, а Мари запрятала чек в ворот корсета, ближе к бюсту.

— Такие деньжищи, oh mon Dieu! Ладно, иди спи. Завтра скажи своей рыжей, что я даю ей и тебе выходной. Сходите за покупками. Погуляйте. Если надо, возьмите с собой Савелия Ивановича, швейцара нашего. Больше свежего воздуха, а то ты вся бледная от газа уже.

— А если нас узнает кто из жандармов?

— Кому вы нужны? Я же уже говорила, описание в полиции на вас составлены бестолково. По таким данным можно арестовать любую. Если так боитесь, то наденьте темные парики.

* * *

Глаша сладко уснула, укрывшись теплым одеялом. Мари, уходя из ее комнаты, погасила свечи и немного приоткрыла форточку. Как только за Мари захлопнулась дверь, Глашу закружил водоворот глубокого сна. Она стала стремительно падать в невидимое мягкое облако. Она летела ровно до тех пор, пока не очутилась на кровати. Глаша оглянулась по сторонам и вздрогнула. Сердце зашлось от внезапного счастья. Она узнала эти стены, эту обстановку, картины, запах. Это была комната в банной горнице ее возлюбленного Владимира, в поместье Махнево. Где-то вдалеке уютно пел сверчок, за распахнутым окном по-ночному шелестели ветлы и сосны. Вдали, в роще, заливался соловей. Полная луна освещала горницу. Ветерок колыхал легкую занавеску. Спать не хотелось. Нежность стояла возле самого горла.

Рядом увесисто примялась кровать, пахнуло родным и таким любимым ароматом. Так пах только ее возлюбленный.

— Подвинься, Глашенька. Я выходил покурить. Ты бы видела, какое там небо! Луна, как блюдо, а от нее серебряная дорожка через весь пруд катится. Так и хочется, взять и побежать по ней. А соловей, какой мерзавец, поет так, что слезы наворачиваются. Ты спи, счастье мое. И пусть тебе приснятся самые светлые сны.

Она прижалась к его широкой горячей груди.

— Володенька, я совсем не хочу спать. Я проснулась, а тебя нет.

— Глупая, я курить выходил.

— Я только на минуту представила, что ты бросил меня, ушел насовсем, и чуть не заплакала.

— Девочка моя, нежная. Давай я лучше покачаю тебя, и ты уснешь.

— Неа, не хочу, – она капризно надула губы. – Я хочу гулять. Туда, на пруд. Я хочу бегать по серебряной дорожке.

— А не испугаешься? Там ночь, там ветлы со скрюченными корнями, похожие на змей, там ёжики топочут в траве, там зайцы плачут во сне и, наконец, где-то там, далеко, в ельнике, за садом, бродит серый волк? – страшным голосом пугал он и дурашливо кусался.