Книга Муза Паганини. Скрипач от дьявола, страница 135 – Сина Беервальд

— Конечно не ответил! Потому что мой отец не может говорить! – возмутился Ахилл.

Священник бросил на него презрительный взгляд и продолжил:

— Я настойчиво повторял вопрос снова и снова, целых полчаса, умоляя его ответить, ведь от этого зависит погребение в освящённой земле. И вдруг он резко приподнялся, указал на свою скрипку и воскликнул: «В ней – дьявол, и она – моя душа!»

— Не верю! – закричал Ахилл. – Ни единому вашему слову! Мой отец – благочестивый человек, он никогда бы такого не сказал!

— Неужели? – Священник иронично приподнял тонкие брови. – Если он так набожен, почему за последние пять месяцев в Ницце его ни разу не видели в церкви?

— Потому что с самого приезда он прикован к постели и не может выйти из дома!

— Так говорите вы. А я собственными ушами слышал, как ваш отец признался в союзе с дьяволом, подтвердив тем самым подозрения, которые ходили о нём десятилетиями.

Ахилл в отчаянии посмотрел на Софи.

— Мы бы это услышали! Мы стояли прямо у двери! Эта женщина – мой свидетель!

— Вы что, обвиняете меня, священника Каффарелли, во лжи? – Глаза его сузились. – Не смейте. Я немедленно доложу епископу Гальвано, что христианское погребение этого служителя дьявола невозможно, и колокол по нему звонить не будет!

С этими словами священник выбежал из квартиры, оставив обоих в ошеломлённом неверии. Ахилл опомнился первым. Он бросился в комнату к отцу, жестом приглашая Софи следовать за ним.

Паганини лежал неподвижно, глаза закрыты, руки сложены на одеяле. Неужели он уже… ушёл? По спине Софи пробежал холодок.

Щёки маэстро ввалились, подбородок заострился – лицо стало пугающе худым, кожа пепельно-серой, не мертвенно-белой, как в те времена, когда говорили о его «трупной бледности». Хоть бы проститься успела… Но грудь виртуоза едва заметно вздымалась. Он ещё дышал!

— Со… и…

Он попытался назвать её имя? Чувствовал её присутствие?

Она вопросительно посмотрела на Ахилла и, получив кивок, робко подошла к кровати, стараясь не делать резких движений.

— Я здесь, – прошептала она.

Паганини открыл глаза, но взгляд его был устремлён в потолок, лицо оставалось бесстрастным.

Она наклонилась ниже, чтобы он мог её разглядеть. Может, их связь уже не так сильна, как ей хотелось бы?

— Это я, Софи.

Едва заметный кивок. Он снова закрыл глаза.

— Садись, – сказал Ахилл. – Я оставлю вас одних.

Софи покачала головой:

— Останься.

Как ни хотелось ей проститься с глазу на глаз, ещё больше она не хотела утомлять Никколо, если не поймёт его. Ахилл мог помочь. Да и если отец умрёт, сын должен быть рядом. Ахилл кивнул, но остался у двери. Одеяло зашуршало – Паганини разжал сложенные руки и слегка пошевелил пальцами левой. Софи подвинула стул и подложила свою ладонь под его руку. Он расслабил пальцы с лёгким вздохом – и связь между ними восстановилась.

За две недели пути она передумала обо всём: о его внезапном отъезде, о боли, о неотвеченных письмах. Столько хотела сказать – и теперь всё это казалось унесённым ветром. Неважным. Имел значение только этот миг, словам не под силу было выразить её чувства. В памяти всплывали тяжёлые и счастливые дни их короткого, но такого насыщенного романа, вместившего целую жизнь. Слёзы подступили к глазам. Она снова видела, как Паганини уезжает из Траттнерхофа в темноте, как Ахилл машет ей с его рук…