Книга Запрет на браки в Чосоне. Том 3, страница 20 – Чхон Чжихе

Но одно письмо – и вся защита, которую он годами возводил вокруг сердца, рассыпалась в прах.

«Когда ты сказала, что отправляешься в такую даль, у нас будто земля ушла из-под ног. И когда Синвон заявил, что пойдет с тобой, мы тоже были в смятении. Он ведь наш единственный сын. И все же… мы отпустили его. Потому что он не хотел быть просто сыном. Он хотел быть твоим мужем. Хотел быть рядом – как тот, кто будет тебя защищать. И мы сказали ему: ступай. Однако Синвон говорит, что не вправе требовать твоей любви. И мы… и мы были вынуждены согласиться. Ведь важнее всего – твои чувства, Соран. Уже само изгнание из Чосона, жизнь на чужбине – тяжелое испытание. А если еще и просить забыть, что у тебя на сердце… разве не слишком это жестоко? Но одно ты должна знать наверняка: вы с Синвоном для нас дороже всего на свете. Где бы вы ни были – будьте счастливы. Мы любим вас безмерно».

Синвон больше не мог сдерживаться. Перед мысленным взором всплывало лицо госпожи Сон – ласковое, доброе, как весеннее солнце. А стоит подумать, как господин Ли Чонхак, сев за стол, взял в руки кисть, чтобы написать эти строки… он и вовсе не знал, как теперь смотреть родителям в глаза. Их любовь была настолько глубока, что они были готовы отказаться от всего.

Но исход, какого желали родители… никогда не сбудется. И оттого, что он не в силах подарить им даже это, Синвон возненавидел себя пуще прежнего.

Прислонившись к стене, Синвон смотрел в потолок, пытаясь унять охватившие чувства. Не получалось. Все внутри сжималось от вины – вины перед родителями. Как так вышло, что у них такой незадачливый сын, который цепляется за безответную любовь и вынуждает даже родителей сдерживать свое чувство.

«Мать, отец… я виноват. Если бы я знал, насколько невыносима бывает безответная любовь, я бы и не начинал. Если бы нас с ней с самого начала ничто не связывало, не осталось бы и этой мучительной надежды».

Комната оставалась темной – он не зажег ни одной лампы.

В конце концов Синвон повалился прямо на письмо. И зарыдал. Без звука – как загнанный зверь. Он не мог ни вскрикнуть, ни выдохнуть – только тяжелое дыхание, как у раненого волка, прорывалось сквозь стиснутые зубы.

Он выплакал все, что копилось у него внутри. До самого дна.

Утреннее солнце уже озарило покои, заливая комнату золотым светом, но Синвон – не в силах вынести этот свет – рывком опустил занавес, скрыв себя от лучей.

В то же самое время, в другой части дворца, кое-кто другой страдал от похожих чувств, и это был сам король Ли Хон.

Он тоже, как и Синвон, опустил тяжелую штору, скрываясь от утреннего света.

После бурной ночи главный советник распорядился отменить все утренние дела, велев Его Величеству немного отдохнуть. Но даже в опочивальне Ли Хон не чувствовал, что отдыхает.

Сидя у занавешенного окна, он достал из ящика бутылку крепкого вина. Он прекрасно знал, как крепкий алкоголь губит его тело, но остановиться не мог. Особенно сегодня. Казалось, если не залить кипящую грудь вином, пламя поднимется к горлу и прожжет его изнутри. Он поднес бутылку прямо ко рту и сделал длинный глоток.

И вновь перед глазами встала она.

Мысли о Соран не давали ему покоя.

— Может быть… может, ее сердце и не отдалялось от меня ни на миг? – пробормотал он.