Книга Шеф с системой. Экспансия, страница 102 – Тимофей Афаэль

Остальные закивали.

Белозёров улыбнулся и поднял чашку с остывшим сбитнем.

— За старые времена, господа, и за то, чтобы они вернулись.

Чашки сошлись с глухим стуком.

* * *

Вершинин приехал на следующий день, к обеду.

Белозёров как раз заканчивал трапезу, когда слуга доложил о госте. Илья Петрович Вершинин — член Совета господ, один из тех, кто решал, какие вопросы выносить на Вече, а какие хоронить в бумагах. Человек, который последние двадцать лет держался подчёркнуто в стороне от Белозёрова.

И вот он сидит в кресле напротив, пьёт сбитень и смотрит на Еремея Захаровича так, будто видит его впервые в жизни.

— Не ожидал тебя у себя, Илья Петрович, — сказал Белозёров, когда молчание затянулось. — Чем обязан?

Вершинин поставил чашку на стол.

— Совет собирался сегодня утром, — сказал он. — Без посадника. Обсуждали… положение дел.

— И как положение дел?

— Плохое, — Вершинин не стал ходить вокруг да около. — Михаил Игнатьевич потерял берега. Указ о Слободке, усиленные патрули, аресты без суда и следствия. Вече недовольно.

— Мне ли не знать, — Белозёров кивнул. — Моих людей тоже хватают.

— Знаю. Потому и пришёл.

Вершинин помолчал, собираясь с мыслями.

— Совет принял решение, Еремей Захарович. Не единогласно, но большинством. Мы больше не поддерживаем посадника. Если дело дойдёт до Веча — мы будем голосовать против него.

Белозёров не шевельнулся.

— Это серьёзное заявление, Илья Петрович.

— Серьёзные времена. Мы не хотим смуты и крови. Мы хотим, чтобы всё было как раньше. По правилам. А Михаил Игнатьевич эти правила рушит.

— И вы решили прийти ко мне.

— А к кому ещё? — Вершинин развёл руками. — Ты — единственный, кто не боится ему противостоять и у кого есть силы и средства. Вече это понимает. Пришло время определяться, на чьей мы стороне.

Он наклонился вперёд, глядя Белозёрову в глаза.

— Мы — на твоей, Еремей Захарович. Я пришёл сказать тебе это от имени Совета. Что бы ты ни задумал — мы поддержим. Когда придёт время действовать — мы будем рядом.

Белозёров некоторое время молчал, а потом просто кивнул так, словно это и должно было случиться.

— Благодарю за доверие, Илья Петрович, — сказал Белозёров наконец. — Передай Совету: я ценю это и не подведу.

— Я знал, что ты так скажешь, — Вершинин поднялся. — Потому и приехал сам, а не послал кого-нибудь.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

— Я никогда не думал, что приду к тебе, Еремей Захарович. Никогда. Но Михаил Игнатьевич не оставил нам выбора.

— Времена меняются, Илья Петрович. Люди — тоже.

Вершинин кивнул и вышел.

Белозёров остался один. Он подошёл к окну и посмотрел на дневной город. Солнце стояло высоко, по улицам сновали люди, где-то кричал торговец, расхваливая товар.

Совет принял сторону. Вече готово голосовать против посадника. Михаил Игнатьевич ещё сидит в своём кабинете, но он уже один.

А ведь Вершинин даже не знает про ревизора. Никто из них не знает. Они пришли к Белозёрову сами, по своей воле, потому что испугались перемен и захотели вернуть старый порядок.

Никто не узнает, что колесо закрутилось гораздо раньше, что письмо ушло в Княжеград ещё до того, как Совет собрался на своё тайное заседание.

Пусть думают. Главное — результат.

А результат уже близко.