Книга Шеф с системой. Экспансия, страница 100 – Тимофей Афаэль

Белозёров принял их в малой гостиной — в уютной комнате с мягкими креслами и столиком, уставленным закусками. Сбитень с вином дымился в серебряном кувшине, на блюдах лежали солёные грузди и копчёная рыба. Всё располагало к неспешной, доверительной беседе.

— Благодарю, что пришли, господа, — Еремей Захарович сам разлил сбитень по чашкам. — Времена тревожные, не всякий решится выйти из дома после заката.

— Патрули на каждом углу, — проворчал Савельев, принимая чашку. — Будто война началась. Моего приказчика сегодня трижды останавливали, пока он от склада до дома дошёл. Трижды! Спрашивали, куда идёт, зачем идёт, что несёт. Это что такое, Еремей Захарович? Мы в осаждённом городе живём?

— Посадник нервничает, — Белозёров пожал плечами. — После всей этой истории с покушением на убийцу Веверина он видит врагов за каждым углом.

— На Веверина, — Рогов скривился, будто проглотил что-то кислое. — Повар. Безродный выскочка и ради него Михаил Игнатьевич превращает город в казарму.

— Не только ради него, — мягко сказал Белозёров.

Гости переглянулись.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Ухов.

Еремей Захарович отпил сбитня, не торопясь с ответом. Пусть подождут и почувствуют, что сейчас услышат кое-что важное.

— Вы слышали об указе? — спросил он наконец. — О Слободке?

— Какой указ? — Телятников нахмурился. — Я ничего не слышал.

— Неудивительно. Михаил Игнатьевич не стал объявлять его громко. Просто тихо подписал бумагу и положил в стопку. Слободка теперь официально — торгово-ремесленный район под протекторатом посадника.

Четыре пары глаз уставились на Белозёрова.

— Что это значит? — медленно спросил Савельев.

— Это значит, Прокоп Данилович, что весь сброд, который раньше не смел и носа высунуть с окраины, теперь получил право торговать. Без ваших пошлин и оглядки на ваши родовые места на рынке.

— Не может быть, — Рогов побледнел. — Это же… это против всех уставов!

— Уставы пишут люди, Данила Петрович. И люди же их переписывают. Михаил Игнатьевич решил, что старые порядки его больше не устраивают. Он хочет новый город, где слободские ремесленники будут стоять вровень с вашими лавками. Где какой-нибудь кузнец из подворотни будет торговать рядом с вами на главном торгу.

— Да он рехнулся! — Ухов грохнул чашкой о стол. — Вече этого не допустит!

— Вече пока молчит, — Белозёров покачал головой. — Вече ждёт, смотрит, принюхивается. Они не любят лезть в драку первым.

— Но мы же… — начал Телятников.

— Вы — важная часть Веча, но не всё Вече. Есть те, кому перемены на руку или те, кто боится связываться с посадником. Другие просто выжидают, чтобы примкнуть к победителю.

Белозёров поставил чашку и обвёл гостей взглядом.

— Вы понимаете, что происходит, господа? Михаил Игнатьевич рушит устои, на которых этот город стоял веками. Ваши деды строили торг, ваши отцы его расширяли, вы сами вкладывали в него всю жизнь, а теперь приходит какой-то повар, нашёптывает посаднику на ухо красивые слова — и всё, чего вы добились, превращается в пыль.

— Веверин, — прошипел Савельев. — Это всё он, да?

— А кто ещё? Посадник двенадцать лет правил городом и ни разу не трогал старые порядки. И тут вдруг — указ о Слободке, торгово-ремесленный район, протекторат. Откуда это взялось? Кто нашептал? Кто объяснил, как выгодно будет торговать с окраины, минуя главный торг?