Книга Шеф с системой. Противостояние, страница 99 – Тимофей Афаэль

Ждали недолго — четверть часа, не больше.

Дверь отворилась, и Сыч вернулся, а за ним потянулись люди. Я насчитал двенадцать человек — мужики разного возраста, одна женщина. Встали у стены, переглядываются, и явно не понимая, зачем их позвали.

— Вот, — Сыч кивнул Щуке. — Кого нашёл. Остальные на разгрузке или в разъезде.

— Годится, — Щука повернулся ко мне и повёл рукой в сторону шеренги. — Выбирай, Ёрш. Товар, как видишь, не первой свежести, но кое-что найдётся.

Я огляделся, заметил на стойке пустой поднос и кивнул кабатчику.

— Одолжишь?

Тот вопросительно глянул на Щуку. Щука махнул рукой — мол, давай. Кабатчик молча подал поднос.

Я поставил на него четыре полные кружки с ближайшего стола и повернулся к шеренге.

Первым в глаза бросился здоровенный детина с култышкой вместо левой кисти — на култышке поблёскивал железный крюк, начищенный до тусклого блеска. Через всю щёку тянулся кривой шрам, но глаза смотрели прямо, без вызова и без страха.

— Как звать?

— Степан. Крюком кличут.

— Бывший кто?

— Речной. С молодости на стругах ходил, пока вот, — он шевельнул култышкой, — не случилось.

Я протянул ему поднос.

— Пройдись от стены до двери и обратно. Не беги, не ползи. Просто неси, как будто важному гостю еду подаёшь.

Степан принял поднос, крюком придержал край, и двинулся через зал. Крупный, но двигался ладно, мягко ставил ноги. Кружки не звякнули ни разу. Дошёл до двери, развернулся плавно, вернулся.

— Годишься. Отойди к стене.

Он моргнул, но послушно отступил. Я забрал поднос и повернулся к следующему — невысокому, жилистому, с седыми висками. Правая нога его заканчивалась чуть ниже колена деревянной култышкой, обитой потёртой кожей, но стоял он на ней твёрдо, без качки, а спину держал так прямо, что хоть сейчас на плац.

— Игнат, — представился он коротко, не дожидаясь вопроса. — В дружине был, десять лет. Десятник. Списали после Ольховой переправы.

Бывший десятник — это дисциплина, вбитая в хребет, а Ольховая переправа — это мясорубка, про которую до сих пор песни поют. Кто там выжил тот уже ничего не боится.

— Бери.

Игнат уверенно взял поднос одной рукой, будто всю жизнь этим занимался. Прошёлся через зал — деревянная нога чуть постукивала о половицы, и при этом ни одна кружка не шелохнулась.

— Годишься. К Степану.

Он кивнул и отошёл, ничем не выдав ни радости, ни удивления.

Третьей была женщина — та самая, единственная. И на неё я засмотрелся.

Не красавица в обычном понимании — скуластое лицо, резкие черты, нос с горбинкой, но было в ней что-то такое, отчего взгляд цеплялся и не хотел отпускать. Тёмные волосы собраны в тугую косу, а из-под ворота рубахи на шею выползала татуировка — то ли цветы, то ли змеи, так сразу не разобрать. На запястьях виднелись ещё узоры, явно не местной работы.

— Марго, — сказала она низким голосом, прежде чем я спросил. — Если только мужиков берёшь — скажи сразу, не буду зря стоять.

— Беру тех, кто справится. Чем занималась?

— В театре была. Бродячая труппа, три года по ярмаркам. Южные земли, Приморье, до самого Карасана доходили, — она чуть повела плечом, и татуировка на шее шевельнулась, будто живая. — Там и наколола.

— Что изображено?

— Виноградная лоза. Говорят, на счастье.

Театр и южные земли — это умение держаться, говорить на разных наречиях, двигаться так, чтобы зал замирал, а татуировки гости точно запомнят.