Книга Речной Князь. Книга 4, страница 84 – Тимофей Афаэль

— Долго, — буркнул Волк. Он мерил берег неприязненным взглядом. — Зашли, взяли что надо, ушли. Зачем хвост распускать?

— Зашли, взяли, ушли — это в прошлый раз было, — сказал я. — Помнишь, чем кончилось? Нас в том переулке чуть на ремни не пустили.

— Так мы им за то ещё должны, — Волк оскалился. — Я не забыл.

— И они не забыли, — Бес обернулся, и веселья в нём поубавилось разом. — Кормчий верно говорит, Волк. Всякая торговая шваль, что под Зубом ходит, рожи наши помнит. Сунемся открыто, начнем скупать всё быстро и много — к вечеру весь торг зашепчет, что лесные тати воротились. А оттуда и до самого Зуба слушок доползёт.

— Потому и делаем всё тихо, — я переложил потесь, обходя плот с лесом. — Зуба брать надо грамотно. Продумать всё. Только не сегодня, пока у нас лари серебром набиты. Сперва дело, после — счёты.

Гнус подал голос из-под полуприкрытых век, не меняя страдальческой рожи:

— А я, значит, опять в этой бабьей тряпке преть буду?

— Будешь, — подтвердил я. — На пристани ты Касим, хворый и важный. Сойдём, запрёмся за тыном — снимай тряпку и отдыхай. Заслужил.

— Слава речным богам, — выдохнул Гнус с таким чувством, что чуть лопух не выронил.

— А к Греку, — голос я сбавил ещё на пол тона, — пойдём сегодня. Узким кругом пойдём, чтобы лишних взглядов не привлекать. Кого беру — скажу на дворе. На такое дело толпа без надобности.

Карасик дёрнулся, набрал было воздуху — вопрос так и распирал пацана. Я скосил на него глаз, и он осёкся, проглотил своё «а я?» обратно. Учится, молодец.

— Так, слушай команду, — сказал я в полный голос: разговор был окончен. — Правь во-он туда, где барки купеческие жмутся. Где гуще народ.

— В гуще нас и не разглядят, — кивнул Бес.

— На то и расчёт.

Струг повело к пристаням. Я перехватил потесь поудобнее, выискивая, к какому мостку приткнуться, чтоб не на самом виду, но и не в глухом углу, где чужаков первым делом и щупают. Народ на причалах кишел — грузчики, приказчики, женщины с корзинами, мужики рабочие. Над всем этим висел ровный гул, какой держится только над большим торгом, да крик чаек, дерущихся за рыбьи потроха.

Где-то там, в каменной верхотуре за крышами, сидел над своими корчагами безумный дед. Ждал, поди, того лесного бродягу с куриным яйцом. Вот и дождался.

— Причаливаем, — бросил я. — Бес, мыт готовь. Гнус — страдай красиво.

К мосткам мы приткнулись с краю. Лыко завёл конец на столб, притянул. Струг ткнулся бортом в почернелые сваи и замер.

Я сошёл первым, как охране и положено. Под подошвой колыхнулись склизкие доски. Воняло тут так, что с непривычки вышибало слезу. Карасик ступил следом, сморщился и зажал нос ладонью.

— Дыши ртом, — обронил я вполголоса. — И руку убери. Невольнику смрад не помеха.

Пацан руку опустил. Кривился, но терпел.

Не успели мы и половину выгрузить, как переваливаясь уткой по мосткам, прикатил толстый мытарь, в добром кафтане, с навощённой дощечкой и писалом за ухом. За ним плёлся малый с сумой для серебра. Мытарь оглядел струг, прищурился на осадку, пожевал губами.

— Чьи? Откуда? Надолго встали?

— Купца Касима люди, — Бес поклонился ровно настолько, чтобы показать вежливость, не ниже. — С низовьев пришли, за товаром. Постоим, пока господин закупается.

— Постоите — платите. — Мытарь зацарапал писалом по воску. — Стояночное с судна. С головы по людям. — Он повёл подбородком, считая нас глазами, и споткнулся о Карасика. — А энтот чей будет? Раб? С живого товара особый мыт.