Книга Речной Князь. Книга 4, страница 82 – Тимофей Афаэль

— Гневается, — перевёл Бес со вздохом. — Говорит: на каждой заставе казну открываю, скоро каждая собака на реке будет знать, с чем Касим ходит. Говорит: лихих людей потом мне же князь ловить будет?.. Прости, господин десятник, хворь его злым сделала. Покажем, конечно.

Бес сам откинул крышку ближнего ларя. Сверху лежало рубленое серебро — ровно столько, сколько положено купцу на закуп, мы с вечера так и складывали: казна сверху, остальное ниже, под двойным дном, под мылом. Десятник навис над ларём. В глазах у него отразилось серебро, и глаза эти заметно потеплели.

— Пошлина с прохода, — сказал он, выпрямляясь. — С судна, с людей по головам, с казны провозной…

Он перечислял, загибая пальцы, и насчитал, по моим прикидкам, в полтора раза против честного. Бес слушал, кивал, потом присел у ларя и стал степенно и вслух отсчитывать. Отсчитал честную пошлину. Десятник смотрел на кучку с лёгким разочарованием человека, ждавшего большего.

— Маловато выходит, — начал он. — За досмотр ещё положено…

— А это, — Бес, не дав ему развернуться, отсчитал сверху ещё горсть, завязал в тряпицу и вложил десятнику в ладонь, понизив голос до доверительного, — от господина лично. За то, что службу несёшь справно. Господин уважает, когда на реке порядок. Он этой дорогой теперь часто ходить будет — добрых людей запоминает.

Тряпица исчезла за пазухой так быстро, будто её и не было. Десятник разом подобрел лицом, свернул грамоты, вернул Бесу и даже Гнусу кивнул почти ласково:

— Пусть выздоравливает господин. Вы же в Устье заходить будете? — Бес кивнул. — Лекарь в Устье есть добрый, у Рыбных ворот спросите… Эй! — это уже своим. — Отчаливаем!

Стражники перелезли обратно. Крюк сняли. Патрульный струг отвалил и пошёл дальше — выискивать на плёсе следующую жертву.

Бес стоял на носу и смотрел ему вслед с лицом приказчика, у которого день как день. Только пальцы на суме с грамотами разжались не сразу.

Патруль отошёл на перестрел, и палуба выдохнула. У Лыко разжались плечи, Клещ перестал изображать идола и почесался, а Гнус сел на тюках и стянул бы чалму, если б я не рявкнул держать роль.

— Кормчий, — Лыко оглянулся на удаляющийся патруль. — А ведь сожрали. С потрохами сожрали, даже не поморщились.

— Жадный сожрёт что угодно, если сверху серебром присыпать, — сказал Волк. Он отлип от ларей и сел, но бдительность не ослабил. — Бес. Складно врал. Где выучился?

— Жизнь учила, — Бес убрал суму под скамью. — Половина дела — Гнус сделал. Я уж думал, переиграет, а он в самый раз взвизгнул.

— Это не я, — Гнус важно поправил перевязь. — Это господин Касим. Я б так не сумел.

Карасик у его ног наконец опустил лопух и поглядел на меня — заслужил, мол? Я кивнул пацану. Заслужил. Трясся он на совесть.

А река пошла дальше, и пошли дни.

Устье — это не город за поворотом, до него от наших проток воды было на добрых три дня хода, да ещё и против течения. Шли от света до света: на вёслах по тихому, под парусом, где ветер давал. Ночевали на островах, выставляя дозор, костёр жгли малый, в яме. Дважды нас ещё останавливали — раз на заставе у Кривого мыса, раз просто наглый патруль посреди реки. И оба раза повторялось одно: грамоты, хворый господин, гортанная ругань, тряпица сверху. К третьему разу ватага играла спектакль уже без меня — каждый знал своё слово. Гнус вошёл во вкус до того, что начал капризничать и вне роли: то вода ему тёплая, то Карасик машет без души.