Книга Речной Князь. Книга 4, страница 81 – Тимофей Афаэль

— Сколько даём, если полезут в груз? — спросил он буднично.

— Пошлину — честно. Сверху — горсть. Не сыпь сразу, дай ему самому дожать. Жадный должен думать, что это он нас доит, а не мы его кормим. Иначе не отвяжется.

— Понял.

Второй патрульный струг тем временем оторвался от барки, которую тряс, и пошёл широкой дугой — наперерез нам. На носу его стоял мужик в добром шлеме и махал рукой: к берегу, мол, табань.

— Начинается, — выдохнул Лыко.

— Спокойно, — сказал я. — Табань помалу. Улыбаться не надо, бояться не надо. Мы тут — самые скучные люди на реке.

Патрульный струг умело подвалил к борту, и глухо стукнулся досками. С него перекинули крюк, подтянулись. Первым через борт перелез десятник — кряжистый мужик с рыжеватой бородой, в добром шлеме, с глазами быстрыми и цепкими, как у менялы. За ним двое стражников, эти попроще: сапоги грязные, морды скучающие, у одного на поясе кистень.

Десятник встал посреди палубы по-хозяйски, упёр кулаки в бока и оглядел струг от носа до кормы. Взгляд его прошёлся по Клещу с Бугаём у мачты, споткнулся о Волка, стоящего над ларями со скрещёнными руками, скользнул по Гнусу на тюках. На Гнусе задержался.

— Чьи будете? — спросил десятник.

— Купца Касима люди, — Бес шагнул навстречу, поклонился ровно настолько, насколько кланяется приказчик стражнику: уважительно, но без подобострастия. — Идём в Устье, на торг. Вот грамоты, господин десятник, изволь.

Он развернул суму, подал свитки. Десятник взял, развернул первый, повёл по строчкам взглядом — и я по этому взгляду понял, что грамоте он обучен через слово, но печать знает крепко. Печать он рассмотрел внимательно, поскрёб ногтем, посмотрел на просвет.

— Касим, — сказал он. — Слыхал. Бусурманин который. А чего сам не кажется?

— Господин хворает, — Бес скорбно понизил голос. — Рука у него. Лихие люди напали до глотки. Насилу отбились а ему руку стрелой зацепило. Болями мучается.

Десятник посмотрел на Гнуса. Гнус как раз страдал: полулежал на тюках, прикрыв глаза, и держал перевязанную руку так бережно, будто в ней яйцо. Карасик мелко махал лопухом над господином, втянув голову в плечи.

— Хворает, — повторил десятник без особой веры. Он прошёл по палубе, пнул носком тюк, заглянул под рогожу. — А везёте чего?

— Масло везем, специи, припас дорожный, — перечислял Бес, загибая пальцы. — Идём за товаром, не с товаром. Господин закупаться будет в Устье.

— Угу, — десятник дошёл до кормового настила, под которым лежали лари. Остановился. Я стоял в трёх шагах, смотрел сквозь него скучным взглядом наёмника, которому платят за день, а не за рвение, и чувствовал, как за моей спиной у Волка тихо звенит натянутая жила. — А тут чего?

— Казна дорожная, — сказал Бес. — На закуп.

— Открывай.

Палуба не шелохнулась, но воздух на ней стал плотнее. Бес выдержал крохотную паузу — не испуганную, а как бы усталую, — и обернулся к Гнусу с полупоклоном:

— Господин, дозволишь казну показать?

Гнус медленно открыл глаза, словно его оторвали от важного страдания. Посмотрел на десятника мутным взглядом, скривился и пролопотал что-то гортанное, злое, со взвизгом в конце. У меня аж ухо зацепило, до того по-настоящему вышло. Карасик от господского гнева затрясся и замахал лопухом вдвое чаще.

— Чего он? — насторожился десятник.