Книга Речной Князь. Книга 4, страница 51 – Тимофей Афаэль

Свежие мужики подходили всё ближе, смешиваясь с нами на узкой полоске берега. Они уже собирались приветствовать нас, но воздух над рекой внезапно потяжелел, приобретая плотность грозовой тучи.

— Все стоять.

Голос Бурилома прозвучал негромко, но властно.

— Ватага. В круг. Вече будет.

Сходка собиралась прямо здесь, на холодной кромке воды, под трескучим светом факелов. Толпа медленно сомкнулась. В ночной тишине тревожно зазвенели кольчуги и зашуршала кожа доспехов.

Бурилом вышел на середину импровизированного Круга. Он был измотан ничуть не меньше моего, но сейчас его огромная туша возвышалась над толпой непоколебимым монолитом, а лицо казалось грубым и злым. Давящий взгляд Атамана исподлобья медленно обвел собравшихся, пока не уперся прямо в меня.

— Сегодня на стрежне, — Бурилом намеренно выдержал долгую паузу, чтобы каждое слово впечаталось в повисшую тишину, — Кормчий сломал мое слово. Поперек приказа пошел.

Я выпрямился, игнорируя тупую боль под ребрами — след от жесткого удара о рукоять потеси. Голова, несмотря на чудовищную усталость, работала холодно и предельно ясно. Я незаметно окинул взглядом кольцо людей.

Вот переминается с ноги на ногу вымотанный Дубина, который по старой привычке встал поближе к плечу Атамана. Вот недоуменно хмурится Микула, силясь понять суть конфликта. Он был не один такой. Вся ватага недоумённо переглядывалась, силясь понять, какая шлея попала Бурилому под хвост.

В этот момент мозаика в моей голове сложилась окончательно. Бурилом устраивает показательную порку, чтобы продемонстрировать им непререкаемость своей власти. Он доказывает, что порядок в ватаге не рухнул, что его слово — по-прежнему закон, а спрос за любое неподчинение будет жестоким. Хлынов, который еще только предстояло построить, уже требовал железной дисциплины. Скорее всего, на у е у него что-то еще, но это я узнаю скоро.

Поняв эту игру, я только внутренне усмехнулся. Поиграем.

— Что скажешь, щенок? — голос Бурилома набирал угрожающую мощь, заполняя собой всё пространство между рекой и обрывом. — Главным себя возомнил? Ты баб и детей в такую мясорубку повел, что у меня жилы стынут. Риск взял дурной, бешеный! Повезло нам сегодня. Проскочили. А влети мы прямо в борт? Ты об этом думал, когда на таран шел, или только гордыня твоя ослепленная рулила⁈

Толпа замерла, боясь лишний раз вздохнуть. Только факелы продолжали яростно трещать на ветру, роняя шипящие огненные капли на мокрый песок.

И тут вперед неожиданно подался Волк. Он был вымотан не меньше остальных, но сейчас в его резком движении сквозила готовность к прыжку.

— Погоди, Атаман, — бросил он, сузив глаза. — Чего ты на него вызверился? Прошли же чисто…

— Я не с тебя спрашиваю, волчара! — рявкнул Бурилом так, что пламя ближайших факелов, казалось, испуганно шатнулось в сторону. — Не лезь поперек, когда Атаман говорит!

Волк стиснул челюсти. Его ноздри хищно раздулись, пальцы инстинктивно дернулись к поясу, но он всё же пересилил себя и отступил на полшага назад.

Я сделал уверенный шаг вперед, и неровный свет выхватил мое лицо.

— Я оправдываться не собираюсь.

Бурилом угрожающе подался вперед, и я увидел, как его мощная шея стремительно наливается багровой кровью гнева.

— Мне твои мысли понятны, Атаман, — спокойно продолжил я, не отводя взгляда от его горящих глаз. — Да только я полез в этот капкан не от юношеской дурости. Я как раз лучше остальных помнил про баб и детей. Кинь мы весла, начни табанить изо всех сил — нас бы неминуемо снесло. Течение поставило бы обе лодьи лагом, подставив борта. Княжьи дружинники накрыли бы нас стрелами прямо по открытым палубам. Расстреляли бы как уток. Сколько наших людей там бы легло за эти мгновения?