Книга Речной Князь. Книга 4, страница 49 – Тимофей Афаэль

Только Бурилом молчал.

Атаман сидел на носу «Нави», на том самом месте, где стоял, когда кричал «табань». Сидел неподвижно, опустив руки на колени, и смотрел на воду. Лицо у него было хмурое. Атмаман явно думал о чем-то тяжелом.

Волк, проходя мимо, посмотрел на Атамана и не стал подходить. Бес тоже посмотрел и отвернулся. Мужики, один за другим, замечали, что Бурилом молчит, и гомон на палубе постепенно стихал. Молчание Атамана после такого боя давило на всех.

Я знал, о чём он думает. Он думает о том, что произошло на палубе, когда он крикнул «табань», а я крикнул «на таран». Ватага послушала меня, а не его и Волк подхватил мой приказ, а не его. Его власть только что дала трещину.

Бурилом не глуп. Он понимает, что я был прав. Разворот погубил бы всех. Но понимать — одно, а принять — другое. Атаман сидел на носу и принимал, потому что лёгких решений на реке не бывает.

Течение несло нас к штанине, а впереди ждал Хлынов.

* * *

В штанину вошли еще засветло, и на душе полегчало, потому что штанина — это своя вода.

Ветер дул попутный, течение помогало, и корабли шли ходко. Мужики отдыхали на банках, женщины мазали синяки и ссадины всем кто их получил. На палубе стоял тот спокойный гомон, который бывает после пережитого страха, когда опасность позади и можно дышать.

Гнус перебрался с ушкуя на «Навь», оставив потесь Дубине. Подсел ко мне на корму и завёлся, потому что Гнус не мог молчать долго. Ему срочно нужно было обсудить со мной хоть что — нибудь.

— Ярик, а лесные-то узнают что мы пойдём, как думаешь? Мы ж мимо пойдём. Корч нас не встретит?

— Может, и встретит. У них дозоры по всей Прорве стоят.

— Хорошие мужики, лесные. Помнишь, как мы сомов глушили? Корч тогда на берегу стоял с таким лицом, будто ему Навьи пляску устроили. А Жила потом у костра рассказывал, как он одного сома за хвост тянул, и с каждым разом сом у него длиннее становился. К утру там уже не сом был, а змей.

— Жила всегда привирает.

— Жила не привирает, а украшает. Это разные вещи. Без Жилы у костра скучно, а со мной и с Жилой — праздник. Мы бы с ним вдвоём такие истории сочинили, что внуки бы слушали.

— Бес бы вас обоих утопил.

— Бес не ценит хорошую былину, — Гнус вздохнул. — Ему бы всё коротко да по делу. Скучный человек. Надёжный, но скучный.

Бес, сидевший через банку, даже не обернулся. Только хмыкнул.

Прорва встретила нас знакомым шумом.

Когда мы протискивались через наш ход, на берегу показался человек. Я узнал Корча по фигуре раньше, чем разглядел лицо. Он стоял, опираясь на рогатину, как стоит старый хозяин на пороге своего дома, глядя на гостей.

Рядом с ним приплясывал Сорока.

— Корч! — крикнул я с потеси.

— Кормчий, Атаман, — Корч кивнул. Он стоял и смотрел, как два корабля проходят мимо. — Назад идёте. С народом.

— Назад. Прорвались.

— Вижу. Борт ободран. Дрались?

— Дрались, Корч. На русле запань ставят. Княжьи, из Залесска. Мы через неё тараном прошли.

Корч помолчал, разглядывая содранный борт «Нави», торчащие из носа обломки щитов, усталые лица мужиков на банках. Потом посмотрел на ушкуй за кормой, на баб и детей на его палубе.

— Своих везёте.

— Своих. Всё Гнездо забрали. Идём в Хлынов.

— Хлынов, — Корч попробовал слово. — Это новое место ваше? На излучине?

— Оно. Сорока тебе рассказывал?