Книга Речной Князь. Книга 4, страница 36 – Тимофей Афаэль

— Очень хорошо, Морось! — заорал Волк. — Все расскажем!

Мы шли, и я думал о том, что Дарья сейчас услышала било, отставила котёл и вытерла руки о передник, а Дубина бросил свою вечную строгальню. Микула, наверное, выскочил из кузни, а Зоя уже стоит на причале, смотрит на воду и ждёт.

«Навь» обогнула последний мыс, и остров открылся. На причале уже стояла вся толпа. Мужики радостно скалились, женщины махали, а детвора верещала и носилась по берегу.

— Э-гегей! — заорал Гнус. — Не ждали нас⁈

— Ах тыж, рыжий паразит! — крикнула Дарья. — Ждали, ещё как ждали!

Я бросил канат. Дубина поймал, захлестнул на столб и посмотрел на Бурилома.

— Живой, Атаман.

— Живой, Игнат. И ребята все целые, ни одного не потеряли.

Дубина кивнул и расплылся в радостной улыбке.

— Долго ходили. Старого ворчуна где потеряли? Да и половины мужиков нету.

— Мужики на новом месте обживаются. Мы за вами вернулись, — Бурилом соскочил на настил и хлопнул Дубину по плечу.

Мужики полезли через борт на причал, и началось то, что всегда бывает, когда свои возвращаются к своим. Люди обнимались, делились рассказами и радовались встрече.

Микула подошёл ко мне, оглядел с ног до головы, задержался взглядом на куяке, который сам мне сшил.

— Куяк мой как? Держит?

— Держит, Микула. Копьем меня ткнули даже не пробило.

— Ещё бы пробило. Я его из двойной кожи шил, с пластинами. Для того и делал, чтобы держал.

— Слушай, Микула, мы с похода железа привезли столько, что тебе надолго хватит. Не сюда, правда, а на новое место, там лежит. Степные сабли, кольчуги, шлемы. И с обормотов одних по дороге добра хорошо так сняли.

— Что за обормоты? — нахмурился Микула.

— Атаман расскажет. Там дело серьёзное, Микула. Потому и торопимся.

Пахом протиснулся между мужиками и тронул меня за рукав.

— Кормчий, а горшки мои как? Все целые дошли?

— Все дошли, Пахом. Ни один не треснул. И все пригодились.

— Правда? Все использовали?

— До последнего.

Пахом расцвёл. То, что его работа не подвела, было для него важнее любого серебра.

— Мне бы новую глину показать тебе, Кормчий. Нашёл тут, на северном берегу. Белая, жирная, стенки из неё тоньше можно делать.

— Придётся искать новую уже на новом месте, Пахом. Снимаемся не сегодня — завтра.

Дарья вышла из-за мужиков, как всегда — прямая, неторопливая, с охапкой чистых рушников в руках. Подошла к Бурилому первому, протянула. Атаман взял, утёр лицо.

— Благодарствую, Дарья.

— На здоровье, Атаман. Похудел. Кормили вас там или на подножном корму жили?

— Кормили, Дарья, но не так, как ты.

— Ещё бы так. Так, как я, никто на этой реке не кормит.

Волку подала следом. Тот кивнул молча, утёрся.

Гнус, стоявший третьим, расплылся в улыбке и шагнул к ней, раскинув руки для объятия.

— Дарья! Свет мой! Соскучился, как собака! Дай обниму!

Дарья посмотрела на него сверху вниз, оценила перевязанную руку, грязную рубаху, чумазое лицо и выставила вперёд ладонь.

— Стой, где стоишь. В прошлый раз ты ко мне лез чёрный, как печной бес, а теперь лезешь бурый, как кабан из лужи. Рушник дам. Обнимать не дам. Сначала в баню.

— Дарья, я ранен! Мне сочувствие положено!

— Сочувствие тебе положено, когда помоешься, а пока от тебя конским навозом несёт за три сажени. На, держи, — она сунула ему рушник. — И не вздумай им сморкаться.