Книга Речной Князь. Книга 4, страница 34 – Тимофей Афаэль

Когда с доспехами было покончено, остались сапоги. Рыжебородый, сидевший в одном исподнем, понял, к чему идёт, и побагровел.

— Сапоги не отдам! Это уже не война, а грабёж!

— Он и есть, — согласился Волк. — Вы грабежом и занимаетесь. В сапогах плавать неудобно, а вам сейчас плыть.

— Куда плыть⁈

— На берег. Вон он, — Волк махнул рукой в сторону дикого берега, заросшего буреломом. — Полсотни саженей. Доплывёте, мужики здоровые. А не доплывёте — ну, значит, не судьба.

— Ты что, рехнулся⁈ — рыжебородый вскочил на ноги. — Мы люди князя Глеба!!! Глеб за нас…

— Глеб за вас что? — Бурилом подошёл к борту «Нави» и посмотрел вниз на рыжебородого. — Войско пришлёт? На кого? На пустую реку? Нас тут нет, нас никто не видел, а вы пятеро голых мужиков, которые расскажут князю, что их на реке раздели. Князь вам за такой позор знаешь что сделает?

Рыжебородый задохнулся от злости.

Бес поднялся и хлопнул его по плечу.

— Ты вот что. Доплывёшь до берега, обсохнешь и топай к своему Глебу. Привет ему передай от вольной ватаги. И скажи — если его псы на нашей реке ещё раз мужиков тронут, мы его с нашим Кормчим познакомим. А Кормчий у нас злющий и изобретательный страшно. Вам места не хватит на реке, если его разозлите.

На палубе «Нави» загоготали. Клещ ржал, хлопая себя по коленям. Бугай хохотал басом. Даже Волк ухмыльнулся, а Волк ухмылялся редко.

— Кормчий… — пробормотал рыжебородый, и по его лицу было видно, что он не понимает, о чём речь, но чувствует, что ничего хорошего за этим словом не стоит.

— Прыгай, — сказал Волк. — Водичка тёплая.

Рыжебородый посмотрел на воду. Посмотрел на берег. Потом глянул на десять самострелов, направленных ему в спину. Стиснул зубы, перелез через борт и прыгнул. За ним второй, третий. Молодой, у которому Бес оставил шлем, прыгнул последним и поплыл по-собачьи, загребая руками и отфыркиваясь.

— Ничего, доплывут, — сказал Гнус, свесившись через борт и наблюдая, как пятеро мужиков барахтаются в воде. — Здоровые лбы, полсотни саженей для них не расстояние. А вот потом, босиком по бурелому — вот это будет приключение.

Лодку дружинников Клещ с Бугаём прорубили топорами. Четыре удара в днище. Посудина осела, черпанула бортом и пошла на дно. Без лодки рыжебородый и его люди будут топать по лесу голые и босые, и до своих доберутся не раньше чем через седмицу. Рыбакам лодку тоже оставлять нельзя. Княжьи люди её потом узнают — всех повесят.

Рыбак сидел на корме своей лодьи и смотрел на нас, открывая и закрывая рот.

— Эй, отец, — я махнул рукой. — Дышишь?

Рыбак посмотрел на меня снизу вверх. Рядом с ним стоял мальчишка, вцепившийся отцу в рукав.

— Дышу, — сказал рыбак хрипло. — Благодарствую, мужики. Они бы нас утопили, если б не вы. Уже грозились.

— За что трясли? — спросил Бурилом.

— За рыбу. Мыт, говорят, не уплочен. Какой мыт⁈ Отродясь тут мыта не было! Мы тут рыбачим с дедовских времён, никому не платили, кроме Изяславовых, да и тем раз в год, по осени. А эти налетели, говорят — новый порядок, теперь всё по-другому. Каждую лодку трясут, рыбу забирают, серебро, если есть. Кто не платит — тому борт рубят и на дно пускают.

— Давно это?

— С пол седмицы. Может, чуть больше.

— А Изяславовы куда делись? — спросил Волк, прищурившись. — Раньше тут его люди ходили. Он же торговый путь держал.