Книга Пепельные следы, страница 12 – Александра Н. Пушкина

Во вновь наступившей тишине раздался желчный смешок:

— И ты, конечно, не подумала о том, что на балу ты как раз могла бы разузнать о Вальдере. Он, как любой подданный на королевской службе, обязан там присутствовать. – Агата уже достаточно овладела собой, чтобы вернуть лицу отстраненное выражение.

Сюзанн окатила волна жара: мачеха права. Она только что своими руками лишила себя шанса увидеться с отцом. Потому что даже знатных барышень просто так не пускали в иентальскую резиденцию. Этого удостаивались только фрейлины королевы-матери и, как шептались злые языки, фаворитки короля. Сюзанн поняла, что не может вздохнуть, так жгло и давило в груди, но плакать при Агате и сводных сестрах она зареклась еще в семь лет, когда первая облила ее равнодушным молчанием в ответ на слезы, а Беатрикс и Анастасия гадко хихикали за спиной.

Она развернулась на одеревеневших ногах и выбежала за порог. Как и в семь лет, Сюз слышала позади злой смех Анастасии и ее окрик: «Беги-беги к своему пастуху! Пусть он тебя приголубит!» Это подстегнуло ее бежать еще быстрее. Через небольшой луг, казавшийся ей в детстве целой вселенной, на пригорок, где шелестела еще не облетевшими ветвями мамина яблоня. В сером осеннем небе она будто слегка светилась, хотя наверняка этот ореол ей придавали золото листьев и слезы на глазах девушки. Несмотря на пронизывающий ветер, Сюзанн прижалась к холодному шершавому стволу, прося помощи и сил.

— Ты же любила его! – шептала она дереву. – Помоги мне его найти! Посоветуй что-нибудь, дай знак!

Ей следовало бы помолиться в городской церкви, как любой добропорядочной девице, но Сюзанн, по примеру отца, с детства привыкла говорить с умершей матушкой вот так, без посредников. Только сейчас это не помогало. Яблоня шелестела, но в этом шуме не слышалось ни далекого голоса, ни намека на ответ или подсказку.

Девушка постояла еще с минуту, чувствуя, как слезы из жгучего ручейка превращаются в горячий поток. Потом отстранилась и пошла прочь. Все быстрее и быстрее, мимо мельничного колеса, где, как она верила в детстве, жили русалки, к опушке леса, где сейчас молчала так нужная ей свирель.

— Томас! Том! – задыхаясь от рыданий, которые превратили мир в туманный сон, крикнула она.

Подол вымок от росы, ноги путались в сплетении корней, и Сюзанн дважды чуть не упала в колкую пожелтевшую траву. Но она упорно бежала вперед, до рези в глазах высматривая белесые пятна курчавых Томасовых овец. По кромке леса прошелся порыв осеннего ветра, и только тут ее тело начал бить озноб. Сюз поняла, что не накинула даже шали – холод мурашками забирался под тонкую ткань платья, грозя отобрать последнее тепло. Ничего. Не важно! Ничто не важно сейчас, кроме изменчивых добрых глаз Тома и его мягкого голоса.

— Сюзанн? – прошелестело позади с порывом ветра.

— Том! – Она обернулась и с размаху уткнулась носом в широкую грудь пастуха, отчего-то не пахнущую потом и домашним уютом, как у отца, а только горьковатой смесью луговых трав и лесной хвои.

Крепкие руки осторожно обняли ее за спину, и так Сюзанн простояла какое-то – она и сама не знала какое – время. Беззвучно рыдая в грубую небеленую рубаху Томаса, прячась в его объятьях от всего мира, от своих потерь и обидчиков. А когда наконец слезы иссякли и она почувствовала внутри легкую, словно облако, пустоту, Том бережно, как маленького ребенка, отпустил девушку, отступив на шаг. На плечах Сюзанн откуда-то появилась зеленая, будто связанная из крапивы, шаль. Она казалась слишком тонкой, чтобы согреть, но и холодно больше не было.