Книга Миттельшпиль, страница 237 – Шеннон Макгвайр

Ли поворачивается и, падая, смотрит на него взглядом, полным яда. Она врезается в волны и исчезает. Они все исчезают. Роджер остается один; он висит на пальцах над далеким каменистым берегом.

— Доджер! – вопит он. Волны с грохотом обрушиваются на берег, охотно поглощая его голос. Это его не останавливает. – Верни пол на место! Их больше нет, ты должна вернуть пол на место!

Ртутное сияние возвращается, отливая робким золотом. Затем золото берет верх над серебром, и пол возвращается, как и в первый раз, постепенно разрастаясь по спирали фрактальным цветком. Затем сияние исчезает, и на его месте возникают бетон, ковер и глубокие колодцы пустых бассейнов.

Роджер осторожно тянет ногу и пробует пол на прочность. Тот выдерживает его вес не хуже, чем можно ожидать от хорошей постройки. Роджер полностью отпускает стену, и пол выдерживает.

Эрин больше нет. Ему должно быть хуже от этой мысли. Он должен чувствовать больше, должен чувствовать хоть что-то. Но он… просто цепенеет, как будто то, что ее нет, – это неизбежное звено в цепочке, печальное, да, и даже душераздирающее, но не более и не менее трагичное, чем все остальное, что с ними случилось. Может быть, он плохой человек. Может быть, он всегда был плохим человеком, просто мир наконец сумел это до него донести. Или, может быть, тяжесть того, что они сделали здесь сегодня, настигнет его однажды ночью где-нибудь через месяц, вырвет его из крепкого сна, и перед глазами встанет выражение покорности на лице той, которую он любил – думал, что любит: с этим выражением она падала навстречу смерти в глубокие беспросветные воды Тихого океана. Но это все в будущем. А будущее – это владения Доджер.

Доджер. Он распахивает глаза и сразу их закрывает.

— Додж?

Ответа нет.

Он вспоминает, что нужно открыть глаза, и срывается на бег.

Помещение, где он оставил свою сестру с ее математикой, превратилось в комнату ужасов. Повсюду кровь. На стенах, на потолке, на полу, там, где никогда не должно быть крови. Это блистательный, яростный красный цвет, такой красный, что режет глаза, как будто выбивает на них татуировки. И посреди всего этого – Доджер.

Она никогда еще не выглядела настолько маленькой и бледной. На фоне всей этой крови кажется невозможным, чтобы она была такой бледной. Она должна быть розовым садом, высыхающим сотнями разных тончайших оттенков красного. Но она – кость, воск и стеатит, она – снег, зубы и гусиные перья. В ее коже вообще нет ни капли цвета. Ее волосы выглядят почти оскорбительно яркими на фоне ее лица.

Роджер бросается к ней. Он знает подходящие слова: обескровливание, кровотечение, гиповолемия, – но он никогда не понимал их так, как сейчас, как реально существующие вещи, коварные, готовые к прыжку, словно ядовитые змеи. Слова могут утешить его. Слова могут быть единственным, что его утешит. Но они не могут сделать мир лучше.

А может быть, и могут. Купальни Сатро все еще окружают его, крепкие и реальные. Он еще жив. Эрин сказала, что, если Доджер умрет, он тоже умрет, и он верит ей, потому что хорошо помнит тот кошмарный день, когда Доджер пыталась покинуть этот мир. На периферии зрения появляются небольшие черные точки – такие же, как тогда, перед припадками, но они пока маленькие, еле заметные. Она уходит. Но еще не ушла. Еще нет.