Книга Миттельшпиль, страница 238 – Шеннон Макгвайр

Он падает на колени рядом с ней. Кровь такая густая, что хлюпает, как джем на тосте, – студенистая, теплая и какая-то непристойная. Он сглатывает подступившую тошноту и берет Доджер на руки. Она такая неподвижная. Такая холодная.

Но стены… Стены исписаны уравнениями. Нет, не уравнениями. Уравнением – одной единой строкой формул и функций, ведущей к неизбежной сумме. Оно прекрасно. Роджер не понимает его, но все же знает, что оно прекрасно. Доджер свела весь мир, происходящее с ними, их самих к одной комнате, заполненной быстрыми мистическими символами, которые для нее всегда были равнозначны реальности.

— Вау, – шепчет он, опуская на нее взгляд. – Ты закончила. Додж, ты закончила. Ты все сделала. Ты закончила. Теперь очнись, ладно? Ты закончила, а значит, ты очнешься, и мы победим.

Она все еще без сознания.

Он слегка тормошит ее. Просто не может удержаться.

— Давай же. Мне нужно, чтобы ты рассказала мне, что все это значит. Мне нужно, чтобы ты прочитала его для меня. Вставай.

Она не двигается, не реагирует, вообще ничего не делает, просто лежит у него на руках и продолжает истекать кровью, с каждой секундой становясь еще холоднее и бледнее. Очевидно, что ей отведено не так много секунд, и, когда она умрет, он тоже умрет. Он должен перезапустить время. Он должен сказать ей, чтобы она вернула их в прошлое. Они могут сделать новый заход, они могут сделать новую попытку, и, может быть, в следующий раз…

Может быть, в следующий раз они снова окажутся ровно в этой точке со всеми призраками прошлого, которые следуют за ними по пятам, и ошибками, совершенными во второй, или сотый, или двухсотый раз. Нет. Он не может. Наверное, было бы правильно это сделать, но он не может.

Доджер досталась математика. Ему – слова. Так это должно было работать, верно? Он снова смотрит на стену: на цифры и символы, которые почти ничего для него не значат, – а затем переводит дыхание. Когда-то они уже так делали. Он знает, что от него требуется. Он знает, каковы могут быть последствия. Но это не значит, что у него есть выбор.

— Свет, – читает он, позволяя символам на стене рассказать ему, чем они хотят быть, что они хотят значить. – Это свет в темноте, свет, определяемый собственным отсутствием и по определению становящийся тьмой; вес, масса, окончание пустоты…

Он читает, и здание содрогается, становясь эпицентром собственного бесконечного землетрясения. Стены светятся золотом, а небо наливается пылающим ртутным блеском, и маяк вырастает все выше, и выше, и выше, до самых небес, в бескрайнее небо.

Посмотрите.

Посмотрите.

Посмотрите на мальчика из Кембриджа, штат Массачусетс, всегда слишком тощего, уже настолько уставшего, что он едва может двигаться. Он не пострадал в схватке, но это неважно; он все равно ранен. Он держит тело сестры, и если она и жива, то едва-едва, от смерти ее отделяет тончайшая грань. Его одежда пропитана ее кровью. Его руки болят от осколков и от собственной неподвижности, ведь, может быть, пара движений, и он мог бы спасти ее, а тем самым спасти и себя.

Посмотрите на девочку из Пало-Альто, штат Калифорния, настолько неподвижную, что сразу ясно, как она близка к переходу от человека к воспоминанию о нем. Она смята и отброшена в сторону, измученная собственными попытками стать чем-то большим, чем просто следствием. Рана на плече покрылась корочкой и больше не кровоточит. Но это неважно. Ущерба было более чем достаточно, чтобы подвести ее к самому краю и за край, к тому, что ждет по ту сторону. Она готова вернуться в Под-и-Над кладбищенской тропой. Она знает, что, когда уйдет, уйдет не одна.