Книга Миттельшпиль, страница 158 – Шеннон Макгвайр

Запинаясь, он говорит:

— Я не знаю, связано это с нами или нет. Это могло быть нелепой случайностью. Самому противно так говорить, но в каждом пожаре в кампусе оказываются замешаны ребята-химики. Их лаборатории были двумя этажами ниже лаборатории Смиты. Они могли опрокинуть что-нибудь в неподходящий момент, а когда проводка заискрилась… Не знаю. Я хотел бы сказать, что ты ошибаешься и что все это никак не может быть с нами связано, но не могу. Я просто… Просто не знаю.

Доджер долго смотрит на него. Потом, вытерев слезы тыльной стороной ладони, ставит кружку на стол и встает.

— Мы должны это выяснить, – говорит она, и это звучит так просто и так невероятно сложно, что спорить бессмысленно.

— Подожди, пока я оденусь, – говорит он.

Дополнительный корпус естественных наук оцепила охрана кампуса. Сигнальная лента, оранжевая, как фонари из тыквы на Хэллоуин, перекрывает все дорожки, ее концы трепещут на ветру. В воздухе пахнет гарью и антипиренами, налицо все признаки ужасного пожара. Кажется, даже небо покрыто пеплом, хотя, может, это просто шалит погода – снова собирается дождь.

Студенты выстроились вдоль ленты, они перешептываются, прикрывают глаза руками и прищуриваются, стараясь высмотреть в руинах все жуткие подробности, все сокрытые крупицы информации. Некоторые рыдают, уткнувшись лицами в плечи друзей. В огне погибли по меньшей мере шестеро – может, и больше, в зависимости от того, всех ли нашли пожарные, в зависимости от того, не уснул ли кто-нибудь в пустой аудитории или зашел в здание в поисках уединенного места, чтобы позаниматься в тишине, – и у каждого были друзья, семья, целый собственный мир. Теперь этим мирам пришел конец. Миру вновь и вновь приходит конец, каждый день, каждую минуту, и ничто это не остановит. Ничто никогда-никогда не сможет это остановить.

Доджер одолжила у Роджера одну из его худи – свободная серая толстовка сидит на ней практически идеально: плечи у нее ýже, зато грудь больше. Закрыв волосы капюшоном и засунув руки в карманы, она проходит сквозь толпу, словно призрак, а Роджер движется прямо за ней, след в след, позволяя ей прокладывать путь. Это ее часть кампуса, не его; здесь она знает, где можно срезать путь, знает, где что находится.

Но повсюду люди. Неясно, как их обойти.

— Нам нужно пробраться ближе или уйти, – с раздражением говорит Роджер. – Варианта два. Додж? Можешь провести нас поближе?

Она останавливается и склоняет голову к плечу, будто мысленно выполняет сложный комплекс расчетов. Затем коротко кивает, отвечает: «Да» – и, развернувшись, быстрым шагом ведет их прочь от здания. Роджер едва за ней поспевает. Она не оглядывается, не замедляется: просто идет вперед.

Просто идет вперед.

Она идет легкой походкой, осматривая все вокруг, оценивая, прикидывая, выискивая лучший вектор движения. Большинство людей никогда не увидит мир таким, каким его видит Доджер Чезвич, и слава богу: большинство людей это свело бы с ума. Из-за проблем с восприятием глубины ей трудно оценивать расстояния, сложно точно понять, где кончается один предмет и начинается другой, но стоит ей где-нибудь побывать, один раз узнать размеры – и она уже никогда их не забывает. Числа, углы, формулы – это константы, звезды, по которым она ориентируется, евангелия, которые она хранит у самого сердца. Она не бежит. Ей не нужно бежать. Математика вселяет спокойствие и уверенность, с ней можно быть стремительной, но неторопливой. Никакой спешки.