Книга Миттельшпиль, страница 157 – Шеннон Макгвайр

— Но Смита была у себя в лаборатории, – шепчет Доджер, и его надежды рушатся. – Они нашли… Они нашли ее тело, когда искали выживших.

Кое-что приходит ему в голову.

— Откуда ты все это знаешь?

— Мне позвонили из деканата и сообщили, что мои репетиторства отменены. Думаю, они обзванивали всех, у кого сегодня должны были быть занятия в том корпусе, чтобы уберечь нас от зрелища дымящихся руин. – Она смотрит на Роджера. В глазах у нее стоят слезы. Все еще или снова – не имеет значения. – Эрин уже была на ногах. Она сказала, что, когда приехала полиция, она была на улице и слышала их разговоры. Она не стала меня будить, когда вернулась домой, потому что понимала, что я все равно узнаю. Ей не хотелось быть первой, кто мне все это расскажет.

Роджер думает про себя, что Эрин сделала правильный выбор. Он бы тоже не хотел быть человеком, из-за которого лицо Доджер примет такое выражение, и по прошлому опыту он знает, что он единственный, кого она всегда сможет простить. Он может уничтожить весь мир, а она все равно будет его любить, даже посреди обломков. Вот что значит квантовая запутанность. Вот что значит семья.

— Вероятно, Смита лишилась сознания из-за отравления дымом, не успев добраться до лестницы, – продолжает Доджер. – Она боролась до самого конца. Она умерла прежде, чем до нее добрался огонь. Думаю, это хорошо. Сгореть заживо – ужасная смерть.

Доджер говорит так убежденно, что на минуту Роджер практически готов поверить, что она знает, каково это, по собственному опыту.

(За этой мыслью следует другая: он практически готов поверить, что онзнает, каково это, по собственному опыту. Он помнит (хотя, конечно же, это не воспоминания; лучше сказать, что он представляет), как пламя настигает их в каком-то подземном коридоре, вдоль которого, будто выколотые глаза, тянутся разбитые окна. Глаза, никогда не видевшие реальности. Он представляет, что помнит, как обнимал ее, а пламя все приближалось, и путей к отступлению не осталось; представляет, что помнит ее смех, тонкий, хрупкий и горький, когда она сказала: «Что ж, по крайней мере, на этот раз не пули». А затем – огонь и его последняя просьба дать еще один шанс, прежде чем адское пламя поглотило их обоих.)

Роджера передергивает. Порой живое воображение – скорее проклятие, чем благословение.

— Господи, Додж, это ужасно. Она была замечательным человеком. Надеюсь, они как-то помогут ее семье.

— Но что, если это наша вина? – Иногда Доджер – все равно что собака, вцепившаяся в кость. Хорошее качество для математика, но не самое удобное в сестре, особенно в сестре, которая смотрит на тебя глазами, полными недоумения и вины. – Она исследовала нашу ДНК. Что, если… что, если нас разделили, потому что с нами что-то не так, и они думали, что лучше держать нас как можно дальше друг от друга, в противоположных концах страны, как хлорку и аммиак? Мы ненормальные. И никогда не были нормальными. Что, если Смита умерла, потому что слишком близко подошла к тому, чтобы понять, что именно с нами не так?

От «она исследовала нашу ДНК» до «ее убили, чтобы сохранить наш секрет» огромный скачок; Роджер уже открывает рот, чтобы сказать Доджер, чтобы та прекратила сочинять ерунду, но медлит. На этот раз слова его подводят. Да, это явный скачок, и да, на первый взгляд все это чепуха, но что вообще можно назвать настоящей чепухой, когда отправная точка – «мы близнецы, которые ничего друг про друга не знали и нашли друг друга на противоположных концах континента через квантовую запутанность, которая слегка полезнее телефона, но не так хороша, как телепатия»? Любой факт о них кажется чепухой. И так было всегда. Что в общей куче изменит еще одна песчинка?