Книга Миттельшпиль, страница 120 – Шеннон Макгвайр

Лестница не казалась ему такой длинной с тех самых пор, как он был ребенком и его отправляли наверх за какой-нибудь проступок. Он знает, что на этот раз под подушкой нет заранее спрятанной книги, мама не придет с какао или шоколадным молоком и не скажет, что все мальчики иногда бывают чересчур шумными, они понимают, они все понимают, но, если он постарается быть чуточку потише, они будут ему очень за это благодарны. Чуточку опрятнее. Чуточку аккуратнее. Почитай книгу, Роджер, доделай домашние задания.

Впервые ему приходит в голову, что они реагировали на его детские выходки не так, как обычные родители. Вряд ли другие дети получали в наказание за плохое поведение древние словари или глоссарии мертвых языков. Вряд ли за разбитую тарелку или бранное слово они получали в награду то, что любят больше всего. Он думал, что так и должно быть, и никогда не говорил об этом с другими детьми. А, наверное, следовало.

Происходит что-то неправильное. Что-то, что началось с того, как слаженно замолчали родители, когда он упомянул свое усыновление.

Роджер закрывает дверь спальни и садится на кровать. Он изучит запрятанные сокровища позже, а сейчас ему нужно убедиться, что он не нарушил какое-нибудь важное соглашение между приемными родителями и усыновленным ребенком. Закрыв глаза, он погружается в темноту за ними и кротко произносит:

— Додж? Ты здесь?

— Роджер! – Взмах ресниц, и мир окрашивается в поразительные цвета.

Доджер сейчас на заднем дворе дома своих родителей в Пало-Альто, сидит возле высокого выбеленного забора, отделяющего сад от оврага. Должно быть, они обновили забор после… несчастного случая: он стал выше, и теперь в нем нет щели, через которую она лазала в овраг. Он узнает купальню для птиц и вьющиеся розы, за которыми так любила ухаживать Хезер Чезвич. Ему всегда нравилось, когда Доджер сидела на крыльце и смотрела на мамины розы: у них было гораздо больше оттенков, чем у роз в Бостоне.

(Тогда он еще не так много знал про дальтонизм и не понимал, что просто не способен видеть тонкие оттенки роз рядом с собственным домом; он знал только, что Калифорния раскрашена в такие насыщенные и яркие цвета, что кажется ненастоящей, как в сказке, как в Под-и-Над.)

— Разве ты не должен сейчас сидеть внизу и есть пирог? – Доджер растянулась на пластиковом шезлонге, перетащив его на другую сторону двора, подальше от отца (и барбекю).

Роджер не может чувствовать через ее кожу, но знает, что солнце теплое, а воздух – ласковый, и он никогда еще так сильно не скучал по Калифорнии. Он не знал, что в Кембридже может быть так холодно.

— Тут происходит какое-то дерьмо, – отвечает он (это явное преуменьшение) и заставляет себя улыбнуться, чтобы Доджер услышала улыбку в его голосе. Он не хочет ее беспокоить. – А как проходит твой День благодарения?

— О, просто жесть. Мама испекла клюквенный пирог, который умудрился загореться, Эрин пожарила овощи с чесноком и розмарином, и у нее ничегоне загорелось, а у папы дважды загорелась индейка. Теперь он собрался готовить кукурузу на гриле и… Роджер? Что случилось?

Порой он забывает, насколько их связь чувствительна к звукам. Он даже не подумал, что его резкий вздох передастся на расстоянии и что она сможет отличить его от зевка.