Книга Миттельшпиль, страница 119 – Шеннон Макгвайр

«Они переживают, что я хочу связаться с биологическими родителями», – думает он, и это разумная причина, объясняющая неразумную реакцию: она подходит – связывает все факты и не искажает их. Это объяснение выставляет родителей в выгодном свете, независимо от того, что произойдет дальше, потому что какие приемные родители не будут беспокоиться о том, что их ребенок однажды найдет кого-нибудь, кого полюбит больше? Он мог бы попытаться объяснить им, что ни на кого их не променяет, что они были такими идеальными родителями, как будто он сам их выбрал – отца, владеющего книжным магазином, и мать-домохозяйку с гибким умом, – но на этот раз он чувствует, что ему не хватает слов. Единственный путь – вперед.

— Мы никогда не говорили о моем усыновлении, – говорит он. – Я всегда знал, что я приемный, и знаю, что женщина, которая меня родила, не хотела никак контактировать со мной после того, как усыновление было оформлено. Я видел документы. Прежде чем я продолжу, я хочу сказать, что люблю вас – вас обоих – очень сильно и что вы мои единственные родители и другие мне не нужны. Я не собираюсь искать женщину, которая от меня отказалась. Была это ее ошибка или она пыталась так обо мне позаботиться – но она дала мне лучшую семью, какая только может быть, и я благодарен ей за это, но не чувствую, что что-то ей должен.

Родители немного расслабляются, кулаки матери разжимаются и к ним снова возвращается цвет, плечи отца опускаются.

— Есть одна девушка.

Напряжение мгновенно возвращается, его нельзя не заметить: родителей будто подменили статуями, которые выглядят в точности как они. Они практически не дышат.

— Ее зовут Доджер, и ее удочерили в тот же день, что и меня. Она родилась в тот же день в том же штате. Имя ей дали биологические родители, оно было условием при удочерении. – Роджер переводит взгляд с отца на мать, ожидая, что они что-то скажут или сделают, дадут хоть малейший знак, что они еще здесь. – Она милая. Думаю, она понравилась бы вам, если бы вы с ней встретились.

— Ты… встречаешься с этой девушкой? – спрашивает мать чужим голосом. Она выглядит так, будто ее сейчас стошнит, будто она не может переварить идею о том, что они с Доджер могут быть вместе.

В этом есть что-то неправильное. Что-то, что кричит, чтобы он был осторожен.

— Нет, мам, господи, нет, – говорит он с нажимом. – Доджер не в моем вкусе. То есть она девушка, и она умная, и у нее есть грудь, так что технически она в моем вкусе, но мы не встречаемся, потому что я думаю, что она моя сестра. Ну, она мне на самом деле как сестра, я и так это знаю, но сейчас речь о том, так ли это с биологической точки зрения. Когда вы меня усыновляли, может, в агентстве говорили что-нибудь о втором ребенке? Может у меня быть близнец?

— Иди в свою комнату, – мягко говорит отец.

— Что? – Роджер недоуменно моргает. – Папа, я не…

— Иди в свою комнату, – повторяет отец, и на этот раз приказ в его голосе невозможно игнорировать. Колин Миддлтон в ужасе. Более того, в его ужасе есть доля смирения, будто этого момента он ждал с того самого дня, как они принесли Роджера домой. Как будто это было неизбежно.

Роджер медленно поднимается, надеясь, что мать хоть что-нибудь скажет, что хотя бы кто-нибудь из них что-нибудь объяснит. Но они неподвижны. Он отодвигает стул, встает из-за стола, поднимается по лестнице и продолжает надеяться, что они что-нибудь скажут. Но они молчат.