Книга Сезонные страхи, страница 184 – Шеннон Макгвайр

— Ты мальчик? – озадаченно спрашивает Авен.

Женщина невозмутимо смотрит на нее.

— Нет. Это цитата. Но это же Беркли, так что не следует делать поспешных выводов о ком бы то ни было, как бы этот кто-то ни выглядел. При желании я могла бы быть и мальчиком.

Авен не спешит соглашаться. Тревор снова хочет вмешаться, хоть и понимает, какой это риск, ведь она еще больше разозлится, но тут Авен наконец отпускает калитку и делает шаг назад, давая женщине пройти. Отступает она недостаточно далеко: индианке придется протискиваться мимо, она заденет Авен плечом, овеет теплом своего тела. Если бы Тревор не знал Авен так хорошо, решил бы, что она пытается запугать противницу. Но, к несчастью, он слишком хорошо ее знает.

Авен просто понятия не имеет, что ее поступки социально неприемлемы и отпугивают людей. При помощи алхимии отец вложил в нее целую кучу знаний: она умеет причинять боль разнообразными способами, может изготовить руку славы, процитировать законы алхимического обмена, но почти ничего не смыслит в этикете. Без Тревора она бы пропала.

Ему-то нужна была королева, а не маленькая девочка, с которой надо нянчиться. Эта маленькая девочка представляет большую опасность для окружающих, но она единственный шанс для Тревора на победу, и потому он не может сделать то, чего желает больше всего – уйти. Это нечестно. Он не этого хотел.

Но это получил.

Индианка улыбается натянутой недовольной улыбкой, только вежливости ради.

— Спасибо, – отрывисто благодарит она, протискивается мимо Авен и распахивает калитку.

Та открывается мгновенно, будто вовсе и не была заперта, и Тревор не понимает, почему они до сих пор стоят за забором – почему Авен не проскочила в залитый солнцем сад со спелой клубникой, когда он еще только выбирался из машины. Женщина, не оглядываясь, шагает к крыльцу.

Заметив на пути клубнику, она явно удивляется. Останавливается, склоняет голову. Потом пожимает плечами, набирает пригоршню спелых ягод и идет дальше.

Для Авен это уже слишком. Разбив тишину, словно оконное стекло, она бросается в открытую калитку. Отскакивает, ударившись о пустоту, с перекосившимся от ярости лицом бросается снова и снова, ее опять отбрасывает, она похожа на бьющуюся о стекло птицу. Авен рычит, а Тревор лишь молча наблюдает, не зная, что еще предпринять.

Оглянувшись через плечо на молча стоящего Тревора и беснующуюся Авен, женщина поднимается по ступенькам и скрывается в доме. И через несколько секунд на крыльцо выходит другая – с рыжевато-золотистыми волосами и такой кислой миной на миловидном личике, будто она только что раскусила горькую анисовую сердцевину реальности, и эта реальность пришлась ей совсем не по вкусу. Скрестив руки на груди, она прислоняется к столбику крыльца и смотрит, как Авен пару раз стукается о пустоту.

Перед третьим броском Тревор хватает Авен за руку. Она оборачивается и рычит от неизбывного желания и животной ярости, но, услышав женщину на крыльце, замирает.

— Прекрасный ты тут устроила спектакль; если ради наших соседей стараешься, напрасно – они тебя не увидят. Природные нас не видят, если только уже не свернули в сторону, вот как этот твой мальчик. Сущий кошмар был, когда пришлось подправлять слова, чтобы допустить сюда природные проявления. Насколько я понимаю, грамматику частично позаимствовали из иврита, частично из амслена, да еще из какого-то мертвого енохианского диалекта, которым больше никто в мире не владеет. Можешь бросаться на забор хоть весь день напролет, толку не будет, если только мы тебя не впустим.