Книга Сезонные страхи, страница 140 – Шеннон Макгвайр

Роджер, Доджер, Ким и Тим ежатся. Гарри хмурится. Что-то такое она говорит, в чем он пока не разобрался, и ему все кажется, что, когда разберется, горько пожалеет.

— Я же говорила тебе, что тебя создавали как идеальный сосуд, – голос у Джек гораздо более ласковый, чем привык слышать Гарри. – Именно поэтому ты постоянно тонешь в Зиме, хотя у тебя еще нет короны.

— А значит, мы, скорее всего, родня, – говорит Доджер. – Все до единой частички Асфодель Рид пустил в дело. Свои неудачные проекты он разбирал и из их частей создавал другие. Он создал меня и Роджера, Ким и Тим и даже вот Эрин. А поскольку твои родители использовали его открытия, он снабжал их семенным фондом. В буквальном смысле.

— Ужас какой, – говорит Мелани с такой интонацией, будто хочет сказать: «Не самая удачная идея». – А если бы я не получилась?

— В некотором роде ты и не получилась, поскольку роды у твоей матери начались не вовремя, – отвечает Джек. – Предполагалось, что ты вырастешь бок о бок с сестрой, и каждая из вас будет связана со своим сезоном.

Взгляд Роджера загорается любопытством. Джек качает головой.

— Потом, – говорит она. – Поверить не могу, что я отказываю Доктрине Этоса, но давай потом.

— Пусть ты и основополагающая сила вселенной, это совершенно не означает, что тебе положено все знать, – подкалывает брата Доджер.

Любопытство на лице Роджера сменяется раздражением.

— Я в курсе, – бормочет он с видом капризного ребенка, которому отказали в желанной игрушке.

Гарри не может позволить себе отвлекаться, ведь Мелани все еще смотрит на Эрин с восхищением, пусть и с толикой ужаса. С испугом в голосе она спрашивает:

— Так мой отец мне не отец? Мой отец – этот придурок Джеймс Рид?

— Вероятно, только такого титула Джеймс Рид всегда и заслуживал, ну, можно еще назвать его чудовищем, но нельзя сваливать всю вину на него, с таким же успехом можно винить тебя в том, что у тебя холодные руки, а меня – в том, что в продуктовом магазине я сразу начинаю выставлять специи на полке в алфавитном порядке, – говорит Эрин. – Его тоже создали, его собрала самолично Асфодель, и добрую половину времени он просто следовал указаниям, которые она оставила ему, когда ей пришла пора уходить. Я гораздо больше склонна винить людей вроде Роланда Косгроува, у них выбор как раз есть. Косгроуву не обязательно было становиться алхимиком, а даже если бы он считал алхимию своим призванием (допустим, он был одним из тех истово верующих, которые занимаются алхимией потому, что полагают своим долгом не дать волшебству уйти из мира навсегда), он и тогда мог бы иначе распорядиться собственной жизнью.

— Как будто волшебство может уйти из мира, – фыркает Ким. – Оно так завязано на все эти проявления и сосуды, что при всем желании не смогло бы ускользнуть. Но такого желания у него нет. Волшебство принадлежит этому миру, как и все остальное, и не собирается самоустраняться из уравнения.

— Все эволюционирует. Раньше волшебство было повсюду, необработанное, текучее, словно вода. Но слишком многие тонули, а ему ровно на то и хватало разумения, чтобы понять: превратишься в чудище в замке на холме – тебя сожгут. Так что оно становилось людьми, которые могли делать то, что казалось невозможным, но были просто-напросто продолжением собственной природы в пределах определенной узкой сферы; так волшебство стало алхимиками, которые, следуя правилам, могли менять мир глубоко и разнообразно. Разница между лесным пожаром и пламенем свечи не в их природе, но в размере и контроле.