Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 27 – Алекс Стар

И от мысли, что и я не нужна ему. Как и эта земля. Он продаст её, а меня отдаст своему сыну, чтобы я оставалась послушной женой и рожала ему внуков.

Только они уже никогда не будут расти в этих горах…

Я смотрю в окно на проплывающие мимо горы, на отары овец, на каменные осыпи и бурные реки, и чувствую, как в горле встаёт комок. Эта земля кажется мне родной. Этот суровый мужчина за... кто он мне? Я не знаю. Но я знаю точно: я не хочу, чтобы он продавал свой дом. Свои корни. Свою душу.

И я знаю точно, какое сладкое чувство покорности я испытала, когда стояла перед ним на коленях, послушная, готовая к тому, что он может сделать со мной… По праву хозяина дома.

По праву моего хозяина…

Мы трясёмся в джипе, и я стараюсь не привлекать к себе лишнего внимания. Но это невозможно — я чувствую на себе взгляды обоих мужчин. Сулейман косится на меня в зеркало заднего вида, и в его глазах плещется всё та же собственническая ревность. Луиджи же оборачивается ко мне с приторной улыбкой, и его оливковые глаза ощупывают моё тело с той же наглой жадностью, что и его руки утром.

— Место женщины — у ног мужчины, — вдруг громогласно заявляет Сулейман во всеуслышание, и я вздрагиваю. Он обращается к Луиджи, но говорит так, словно хочет, чтобы я точно услышала каждое слово. — Вы слишком разбаловали своих женщин в Италии. К чему хорошему это привело? Все эти феминистки? Смешно. Женщина должна знать своё место. У очага. У ног своего господина. С открытыми глазами и закрытым ртом.

И от его слов я снова начинаю закипать, как чайник на плите. У ног своего господина?! С закрытым ртом?! И мне хочется высказать ему всё, что я думаю по этому поводу, так, чтобы его горные козлы начали заикаться, но я держусь. Мой план — притворяться послушной невесткой, и я не позволю этому гордому барану вывести меня из себя.

— О, каро, ты слишком суров, — Луиджи картинно взмахивает рукой. — Я согласен, что женщинам не стоит давать слишком много свободы, иначе они садятся нам на шею. Но красивая женщина — это самая большая драгоценность для мужчины. Её место не у ног, а на пьедестале. В бриллиантах, в шелках, в золоте. Чтобы все видели: у этого мужчины есть вкус, есть стиль, есть главный приз.

— Пьедестал? — Сулейман хмыкает так, что стёкла джипа дрожат. — Ты хочешь сказать, что все твои женщины стояли на пьедестале?

— О, ещё как! — Луиджи приосанивается, и я вижу, как он расправляет плечи, словно павлин перед павлинихой. — У меня было множество женщин, но нигде — слышишь, каро, нигде! — я не встречал таких невероятных красавиц, как у вас. В Италии женщины прекрасны, но здесь... — он оборачивается ко мне и посылает мне многозначительный взгляд, от которого меня передёргивает. — Здесь особый сорт. Как редкое вино. Как трюфель, который нужно искать с собакой.

— Со свиньёй, — не удержавшись, вякаю я, и Луиджи удивлённо вскидывает бровь. — Трюфели ищут со свиньями, — растягиваю я губы в сладкой улыбке, а про себя думаю, что эта итальянская свинья точно знает толк в трюфелях.

— А у тебя, каро? — Луиджи вдруг поворачивается к Сулейману и подмигивает. — Сколько женщин покорило твоё суровое сердце? Скольких горных серн ты загнал в свои сети?

И тут происходит нечто невероятное. Сулейман Алиев, грозный горец, владелец виноградников, тучных табунов и земель, мужчина, который одним взглядом заставляет овец разбегаться в разные стороны, краснеет. Настоящим, густым, бордовым румянцем, который заливает его скулы и даже кончики ушей. Он смущён. Он, который только что разглагольствовал о месте женщины у ног мужчины, сейчас сидит и не знает, куда деть глаза.