Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 24 – Алекс Стар

— А что такое? — я смотрю ему прямо в глаза, и во мне просыпается та самая дерзкая хохотушка, которая когда-то кружила головы всему курсу. — Я же просто глупая овца, разве нет? Овцы не умеют кокетничать.

— Ляля… — его голос срывается в хрип.

— Ты же сам сказала, ах прочтите, мы снова на вы, — я кладу ладонь ему на грудь и чувствую, как бешено колотится его сердце, — что я не умнее овцы. Что у меня мозгов нет. Так что вы волнуетесь? Такой глупой девке, как я, всё равно нечем думать, кроме как…

— Замолчи, — он накрывает мой рот ладонью, но я кусаю его за палец. Легонько. Игриво.

— Не замолчу. Вы сегодня утром говорили мне совсем другие слова. А теперь явился ваш друг, и вы вдруг стали строить из себя сурового горца? Час назад я была твоей женщиной, а теперь я овца?

Он молчит. Только желваки ходят ходуном, и пламя свечи, которую я оставила на ступеньках, отбрасывает на его лицо причудливые тени.

— Ревнуешь, — вдруг осознаю я, и от этого открытия у меня сладко щемит в груди. — Ты ревнуешь меня к Луиджи!

— Я не ревную, — он произносит это таким тоном, что становится понятно: ревнует. Ещё как ревнует. — Я просто не хочу, чтобы этот итальянец…

— Что? — я приподнимаюсь на цыпочки, и мои губы оказываются в миллиметре от его губ. — Соблазнил меня? Но ты же сам сказал, что я глупая овца. Кто захочет соблазнять овцу? — и в следующую секунду его губы накрывают мои.

Этот поцелуй совсем не похож на те, что были там, на лугу. Он жёсткий, требовательный, почти наказывающий. Он кусает мои губы, и я кусаю его в ответ. Его руки сминают мою грудь через ткань платья, а мои пальцы впиваются в его плечи. Мы целуемся, как два врага, которые внезапно поняли, что они — единственные выжившие в этом мире.

— Не смей больше так смотреть на него. Не смей ему улыбаться. Не смей…— рычит он мне в шею.

— Тогда не называй меня овцой, — я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — И не унижай меня перед посторонними.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, а потом его губы медленно растягиваются в той самой усмешке, от которой у меня подкашиваются колени.

— Ты не смеешь мне указывать, девочка, — хрипло бормочет он. — Я здесь решаю, как ты будешь себя вести и кому улыбаться. Твоё перевоспитание ещё не закончилось, — резко отстраняется он от меня и выходит из погреба.

Ночь тянется бесконечно. Я лежу в своей каморке под самой крышей, уставившись в тёмный потолок, и не могу уснуть. Мысли скачут, как горные козлы по уступам, и каждая из них — о нём. О Сулеймане. О том, как он смотрел на меня в погребе. О том, как целовал. О том, как через минуту снова стал холодным и чужим.

«Твоё перевоспитание ещё не закончилось».

Я переворачиваюсь на бок и сжимаю кулаки. Ну уж нет. Я ему покажу перевоспитание. Я ему такое перевоспитание устрою, что его горы в песок превратятся! Пусть только попробует ещё раз назвать меня овцой при этом итальянском хлыще.

Кстати, об итальянце. Луиджи — тот ещё кекс. С виду — обходительный хлыщ с изысканными манерами, но я вижу, как вспыхивают огнём эти глаза, когда он смотрит на меня. Так смотрит, словно я — редкий сорт сыра, который он намерен сожрать во что бы то ни стало. И, положа руку на сердце, это мне льстит. Особенно когда мой собственный свёкр обращается со мной как с бесплатной прислугой.