Книга Нелюбимая жена драконьего наместника. Переправа для его врагов, страница 9 – Виолетта Вейл

После ухода комиссии мы повторили досмотр оставшихся ящиков. На этот раз рядом стояли Керн, Амина и городской регистратор. Каждую упаковку вскрывали под номером, содержимое сверяли с восточной ведомостью, пустоты в стенках измеряли щупом. В третьем ящике не хватало двух флаконов обезболивающего. Амина показала запись о расходе в дороге: лекарство дали женщине с переломом и ребенку после ожога. Подписи совпали. — Если бы этой записи не было, вы задержали бы весь груз? — спросила она. — До выяснения — да. — Даже лекарства? — Особенно лекарства. Их легче провести без вопросов. Она не обиделась. Вместо этого предложила сделать общую форму расхода для грузов, которые вскрывают до прибытия. Мы составили ее прямо на ящике. Внизу оставили место для подписей обеих сторон. Керн изучал ось повозки, где нашли клинки. — Полость вырезали недавно. Дерево светлое, смола свежая. — На востоке повозку ремонтировали? — спросила я. Амина сверилась с ведомостью. — Нет. Ось меняли три месяца назад. После последней проверки телега не покидала лекарский двор до погрузки. — Значит, оружие могли положить между двором и причалом либо уже здесь. — На западном досмотре повозка стояла без охраны семь минут, — сказал регистратор. — Стражники проверяли следующую телегу. Керн записал фамилии смены. Ни одного человека не задержали только потому, что он оказался рядом. Сначала требовалось установить, кто имел инструмент, время и доступ. У ворот собрались покупатели лекарств. Газета уже успела сообщить о «саренском арсенале». Один староста требовал сжечь весь груз. — Внутри спирт, перевязочный материал и жаропонижающее, — сказала я. — Оружие изъято. Каждая коробка проверена. — А если пропустили еще? — Тогда ответственность будет на мне и на тех, кто подписал протокол. Но страх не превращает целый флакон в клинок. Мы выдали лекарства только после повторного счета. Староста забрал свою долю последним и попросил копию акта. Я дала. Вечером Амина вернулась на восточный берег пешком по верхней тропе. Перед уходом она остановилась у белого флага. — Сегодня ваши люди могли назвать виновными всех моих. — Некоторые и назвали. — Но груз дошел. — Потому что проверка нашла конкретное оружие, а не коллективную вину. Она протянула мне новую форму расхода с восточной печатью. — Тогда в следующий раз начнем с конкретных записей. Это было первое соглашение между берегами, которое не подписывали наместники. На следующий день оружейный реестр подтвердил: партия СД-42 принадлежала Гильдии Северной дороги. Копию ответа я сразу передала Керну и нотариусу. С этого момента номер принадлежал делу, а не только моей памяти. Вместе с ответом пришло уведомление от совета. Ортес требовал отозвать мою временную лицензию за пособничество врагу.

Слушание по моей лицензии назначили на пятницу. До него оставалось три дня, а у меня имелись четыре клинка западного производства, половина счета и ни одного доказательства, кто спрятал оружие в ось повозки. Этого хватало, чтобы задавать вопросы. Для защиты лицензии требовались ответы. Я начала с деревянной шкатулки, которую привезла из резиденции. Тора увидела ее на столе и перестала ругать Йорена за покупку слишком дорогого сейфа. — Нашла, значит, — сказала она. — Три года назад. — И молчала. Я открыла крышку. Внутри лежали одиннадцать листов отцовского журнала, обернутые промасленным полотном. Бумага пожелтела, край одного листа обгорел. Записи Сайвена оставались разборчивыми: время воды, состав обоза, номера разрешений и подписи двух смотрителей. — Боялась, что заберут, — сказала я. — Забрали бы. — Поэтому правильно сделала? Тора провела пальцем над страницей, не касаясь чернил. — Нет. Правильно было сделать заверенные копии в трех местах. А спрятать под кроватью — понятно, но не правильно. Я ожидала защиты и получила точный ответ. Именно за этим позвала ее. — Здесь отсутствуют листы за последние двое суток перед гибелью отряда. — Их вырезали еще до обыска. Твой отец говорил, что один список сжег сам. — Список гражданских? — Фамилии тех, кого провел после запрета. Среди них были семьи с обоих берегов. Если бы список попал военным, саренцев судили бы как шпионов, наших — как пособников. — Он уничтожил доказательство собственного решения. — Да. — И просил тебя молчать? — Нет. Я сама молчала. Очень удобно винить мертвого за все решения живых. Она села напротив. — Но грузовые номера Сайвен записывал дважды. В основной журнал и в береговую ведомость. Восточная таможня получала копию каждого нейтрального рейса. — Почему об этом не было на суде? — После начала войны архив Тальмара закрыли. Эллерия запросила его один раз, Сарена отказала. Потом всем понадобился виновный быстрее, чем бумага с другого берега. На полях последнего листа стояли четыре номера. Два совпадали с обычными грузовыми формами. Еще два начинались буквами ВТ — восточная таможня. — А сигнальная лента? — Башни хранили бумагу десять лет. Если не списали после перемирия, последний год еще мог сохраниться, когда шло следствие. Йорен вошел с подносом и замер. — Я принес чай. Уходить? — Оставайся. Ты будешь делать копии и опись. — Сколько стоит заверение? — Узнаешь у нотариуса. — Наконец нормальная задача. К полудню каждый лист получил номер, описание повреждений и двух свидетелей. Оригиналы мы положили в сейф, одну копию отправили капитану Лассу, вторую — городскому нотариусу. Третью я взяла в Кард. Селия Ренваль жила над старым королевским архивом, хотя четыре года назад вышла в отставку. Она открыла дверь сама и сначала посмотрела на мою дорожную сумку, потом на лицо. — Ты пришла как жена Дарена? — Как Лиора Мейвен. — Суд уже закончился? — Нет. — Значит, фамилию ты выбрала раньше суда. — Да. Она отступила, пропуская меня внутрь. В комнате пахло сухой бумагой и нагретым железом. На полках стояли коробки с номерами партий свидетельских чернил. Селия не держала семейных портретов в гостиной. Единственное изображение Маркела находилось на письменном столе, рядом с архивной линзой.