Книга Дайв, страница 42 – Александр Науменко

Это существо не было похоже ни на одну мурену, описанную в учебниках ихтиологии. Обычные средиземноморские мурены достигали максимум полутора метров и атаковали человека только в случае прямой угрозы. Эти были другими. Молочно-белая окраска указывала на глубоководное происхождение, на жизнь в абсолютной темноте, где пигмент не нужен. Их тела были толще и мускулистее, чем у прибрежных собратьев, а пасти раскрывались шире, обнажая дополнительный ряд зубов, которых у обычных мурен не бывает. Откуда они пришли, из какой расщелины, из какого подводного каньона их вытолкнуло течение или голод, никто никогда не узнает. Но они были здесь, в прогретой бирюзовой воде крымского побережья, среди ракушек и солнечных бликов, и они были голодны.

Яна тоже поплыла. Она была дальше всех, метрах в пяти от трапа, и расстояние до яхты казалось ей непреодолимым. Её длинные волосы облепили лицо, мешая смотреть, а страх сводил мышцы, превращая каждое движение в пытку. Но она гребла. Она гребла, потому что за её спиной была смерть, и смерть эта не была абстрактной. Она была белой, склизкой и вооружённой двумя рядами зубов.

Кира добралась до трапа первой. Она вцепилась в поручень и начала подниматься, срывая ногти о мокрое дерево. Павел схватил её за запястье. Его пальцы сомкнулись на её тонкой руке с такой силой, что потом наверняка останутся синяки, и втащил на палубу. Девушка упала на спину и задышала часто, поверхностно, глядя в небо широко раскрытыми глазами, и грудь её вздымалась так, будто она пробежала километр.

Теперь ещё оставалась Яна. Три метра до трапа. Три метра, которые на суше она преодолела бы за две секунды. В воде это была вечность. Она гребла, уже не чувствуя рук, и смотрела на Павла, который протягивал к ней ладонь.

— Давай! — кричал он. — Давай, ещё немного!

Она сделала гребок. Ещё гребок. Пальцы почти коснулись нижней ступеньки. Вода здесь была мутной от поднятого ила и крови. Твари взбаламутили дно, и видимость упала почти до нуля. Яна не видела, что происходит под ней. Она не видела, как первая мурена, та, что утащила Машу, вернулась. Не видела, как она скользнула снизу, из мутной взвеси.

Зато это видел Павел. Он увидел белую тень, пронесшуюся под Яной, и заорал, но было поздно. Мурена атаковала не снизу вверх, как в первый раз, а сбоку, по горизонтали, и её пасть сомкнулась на левой руке девушки чуть ниже локтя.

Яна не закричала, а взвыла. Это был звук, которого никто из присутствовавших никогда раньше не слышал, и он останется с ними навсегда. Животный, утробный вой, в котором смешались боль и ярость. Она ударила мурену кулаком свободной руки по голове, по склизкому бугру, заменявшему ей глаз. Ударила с такой силой, что тварь на мгновение ослабила хватку. Но только на мгновение.

Мурена мотнула головой, как собака, терзающая тряпку, и Янину руку вывернуло из сустава с влажным, чавкающим хрустом. Девушку рвануло в сторону. Она ушла под воду по плечи, и Павел увидел, как её лицо исказилось гримасой, которую он не смог бы описать словами. Он лёг на живот, свесившись с борта, и обеими руками вцепился в правое запястье Яны.

— Держу! Держу, не отпускай!

Мурена тянула вниз. Павел тянул вверх. Тело девушки натянулось между ними, как струна. Он видел её глаза, расширенные, почти чёрные от ужаса, и понимал, что проигрывает. Тварь была сильнее. Тварь была создана убивать.