Книга Дайв, страница 4 – Александр Науменко

Я провёл ладонью по шпангоуту и почувствовал сквозь перчатку структуру дерева, мягкого, волокнистого, пропитанного морем до последней клетки. Много лет этот корабль нёс пушки, порох, людей. Выходил в штормы, стрелял по врагам, скрипел снастями на ветру. А теперь лежал на дне, неузнаваемый, безымянный, и единственным его экипажем были рыбы, крабы и морские черви.

Именно тогда, на тридцати пяти метрах Атлантики, над рёбрами мёртвого фрегата, я впервые ощутил то, что потом стало определяющим чувством моей жизни. Не страх, не восторг, а тихое, почти благоговейное осознание того, что под водой скрыта другая история. Не та, которую пишут в учебниках для масс, а та, которую море записало само, на своём языке, ржавчиной и обрастанием, тишиной и темнотой. И каждый затонувший корабль, каждый утопленный бункер, каждый замурованный грот есть страница этой книги, которую никто не прочёл.

С тех пор я нырял при каждой возможности. В Чёрном море, в Средиземном, а однажды даже на Мальдивах, куда меня вытащили друзья. Но тот первый океанский спуск, к призраку португальского фрегата, остался точкой отсчёта. Планкой, относительно которой я мерил все последующие погружения. Ничто пока не дотягивало.

— Красиво, — проговорила жена, глядя на воду.

— Красиво. — подтвердил я, возвращаясь из воспоминаний.

— А помнишь, ты рассказывал, что во время войны здесь шли бои? Прямо на этих скалах?

— Не совсем здесь. Восточнее, ближе к Севастополю. Но береговая оборона тянулась по всему южному берегу. Немцы, когда заняли Крым в сорок первом, понатыкали укреплений на каждом мысу. Доты, наблюдательные пункты, артиллерийские позиции.

— А потом?

— А потом пришли наши и всё это раскатали. Но кое-что осталось. Бетон живучая штука, он переживает и войну, и мир. На побережье до сих пор находят доты, полузасыпанные, заросшие кустарником. Местные используют их как погреба для вина. Или как мангальные площадки.

Аня улыбнулась.

— Мангал в немецком доте. Звучит как метафора.

— Звучит как Крым.

Она подобрала сумку, закинула на плечо, и мы продолжили спуск.

— Ты читал «Никудышные собаки» Халка Халгримссона? — спросила она вдруг.

Я перешагнул через корень и поправил лямку.

— Нет. Это кто?

— Исландский автор. Современный. Он пишет о рыбаках, которые ходят в море и каждый раз не знают, вернутся ли. И у него есть потрясающая фраза: «Море не враждебно и не дружелюбно, а оно просто не замечает тебя».

— Утешительно.

— Это не утешение. Это констатация. Мне кажется, дайвинг именно про это. Ты входишь в среду, которая тебя терпит, но не ждёт. И если ты об этом забудешь, то она тебя выплюнет. Или не выплюнет.

Тропа пошла круче. Я вцепился свободной рукой в выступ скалы и спустился на следующий уступ. Внизу открылось море. Отсюда оно выглядело плоским и бесконечным, тёмно-бирюзовым, почти синим, с белой кромкой прибоя у подножия скал. Ни волн, ни ряби. Штиль. Идеальные условия.

— Давай здесь, — поставил я спарку на плоский камень, — я вернусь за остальным.

Аня положила ласты и села на край уступа, свесив ноги. Подошвы повисли в метре над водой. Она смотрела на поверхность с тем выражением, которое я видел десятки раз и которое каждый раз поражало меня сходством с детским восторгом. Двадцативосьмилетняя женщина с кандидатской степенью по литературоведению, которая разбирала «Элегию» Рильке на языке оригинала, сидела на скале в бирюзовом бикини и болтала ногами, как девчонка на речке.